Но вернемся к тому, как мы ехали. Раньше мы с мамой и папой ездили пароходом, а вот через Байдарские ворота с Ниной и Николаем Ивановичем я ехала впервые. От Байдарских ворот у меня осталось очень необычное впечатление. От Севастополя до Байдарских ворот не было никакой растительности, какая-то лохматая травка, коричневая в щелях скал, повсюду камни, степи пыльные — ничего особенного. Спустя некоторое время, подъезжая к вершине, шофер сказал: «Подождите, граждане, вот сейчас увидите». И действительно, когда мы поднялись на вершину горы, нашему взору открылась великолепная картина. Я никогда в жизни не видела ничего красивее. Невозможно не любить жизнь, увидев это, нельзя не восторгаться Господом Богом, который сотворил это! Человек такого сделать не может. Это была крымская чаша, в которую положили все драгоценности мира, все самые лучшие драгоценности. И до сих пор, когда я вспоминаю об этом, думаю — нельзя не любить мир, нельзя не любить даже плохую погоду, потому что где-то есть вот такая чаша. Здесь было царство ароматов, невиданных птиц, узких дорог, турецких деревень, прилепленных к горам татарских аулов. Здесь открывался вид на мое любимое Черное море.
Нас привезли не в Ялту, а в Алупку, в санаторий. Мы жили в Алупке, и каждый день ездили в Ялту, гуляли, бродили по берегу. Этот санаторий был предназначен, по-видимому, для отдыха и лечения иностранцев. Там была прислуга, кухня, и находился он в Воронцовском парке, недалеко от знаменитого Воронцовского дворца.
На следующий день после приезда мы поехали развлекать маму. Николай Иванович повез нас к ней. Оказалось, что ее хотели поселить в какой-то гостинице, но мама сказала, что не будет там жить, чтобы никто не беспокоился, и поехала к своей знакомой куда-то в старый город. Когда мы нашли маму, она уже как-то устроилась. Мама была несколько ошарашена переездом на новое место, огромными переменами в жизни, к тому же она была не со мной. Может, мой характер был столь эгоистичным, как у многих детей, но я не прониклась этим страшным одиночеством мамы, которая ради меня же оторвалась от всего привычного и переехала в Крым. В это время мы с Ниной жили весело и комфортно в своем санатории в Алупке. Каждый день ходили на пляж купаться. Пляж был, правда, не песочный, но мы загорали и лежали прямо на плоских, отшлифованных волнами, красивых камнях. Это был не залив, а открытое море. Мы также ездили на пикники, ходили пешком на самую высокую гору Ай-Петри. Мы часто ходили пешком. До революции там люди ездили верхом на лошадях.
Хотя мы обе были так счастливы и всем довольны, я все-таки скучала по Видкуну. Когда пришло время возвращаться в Харьков, я сожалела только о том, что надо расставаться с мамой. Я попросила Николая Ивановича присматривать за ней. Также я дала ему небольшую сумму денег на всякий случай, и он пообещал мне, что мама будет в хороших руках. Остальные деньги, которые я сумела сберечь, я отдала маме. Но это была мизерная сумма. Мама уверяла меня, что справится со всем сама, но было видно, что наша приближающаяся разлука ее очень расстраивала. Чтобы побыть со мной подольше, она решила ехать со мной и Ниной до Севастополя. Там мы втроем провели некоторое время в семье Николая Ивановича, пока он не уехал по своим делам.
Чтобы немного подбодрить маму, я говорила ей, что скоро вернусь. Она всегда мне отвечала на это: «Не беспокойся обо мне, я знаю, что все будет хорошо. Ты моя умница, моя хорошая девочка. Береги себя». Она не плакала, а просто смотрела на меня, как будто хотела написать мой портрет, брала мою руку в свои маленькие ладошки и прижимала к сердцу. Она говорила очень мало, но ее лицо было бледнее обыкновенного, и она вдруг стала выглядеть намного старше.
Когда настал час разлуки, мы вели себя так же, как и все люди в таких обстоятельствах. Мы глупо повторяли бессмысленные фразы и теряли время вместо того, чтобы сказать или сделать что-либо, что могло бы изменить ход событий или по крайней мере осознать эту страшную боль разлуки.
Прозвенел первый звонок, возвещавший отход поезда. Мама благословила меня и дала мне маленькую икону до того, как сойти с поезда. Стоя на перроне, она продолжала разговаривать со мной и крестить меня своей трясущейся рукой, пристально глядя на меня. Прозвучал второй звонок, а затем и третий. Кондуктор дал длинный и резкий свисток, поезд дернулся и вновь остановился на несколько нестерпимых секунд, а потом стал медленно двигаться, как гигантская черепаха с оглушительным шумом и печальными стонами.
За окном мама продолжала идти за поездом. К моему ужасу я увидела, что ее лицо покрыто слезами. Она даже не осознавала, что рыдает. Поезд ускорял ход, заставляя идти ее все быстрее и быстрее. Я кричала ей: «Стой, мамочка, стой!» Но она бежала за поездом, обливаясь слезами. Когда она стала отставать от поезда все больше и больше, мне пришлось высунуться из окна, чтобы махать ей. Я видела, как мама добежала до конца перрона и продолжала бежать по камням за поездом. Он набирал скорость, и фигурка моей мамы становилась все меньше. В тот момент мне больше всего хотелось остаться с ней, но мысль о том, что Видкун ждет меня в Харькове, остановила меня. Больше я никогда не видела маму. Трудно было поверить, что она пережила ужасы Второй мировой войны и оккупации, но я все равно надеялась найти ее. И вот почти через сорок лет после нашей разлуки моим друзьям удалось отыскать ее в России. Но было поздно: за несколько недель до этого она умерла, одинокая и слепая, так и не узнав ничего о моей судьбе.
Глава 18. СНОВА ВМЕСТЕ В ХАРЬКОВЕ
Заметки Кирстен Сивер
Мария сказала своему биографу Эйстайну Парману, что после того обмена взглядами с Видкуном, когда он заходил в отдел Башковича, они время от времени встречались в коридорах Помгола. Несколько месяцев спустя они лично познакомились на банкете, который устроил Помгол в честь иностранных благотворительных организаций[85]. Парман получил в свое распоряжение почти все сведения о том, что произошло во время и после этого банкета из записей, сделанных рукой Мары[86]. Собственные записки Мары говорят о том, что «с российской стороны были представители Российского Красного Креста, господин Б., а также представители других российских организаций». «Господин Б.» был ее начальник Башкович.
В этом рассказе о банкете мы нашли подтверждение, что Мария находилась у Башковича на особом положении, так как ее формальная должность телефонистки в Помголе, недавно полученная с помощью Александры и Квислинга, не дала бы ей возможности присутствовать на этом приеме. Вполне возможно, что этот банкет состоялся в то время, когда Александра находилась в Крыму, поскольку 10 мая главное управление ARA в Нью-Йорке получило сообщение от ее московского руководителя, что в Харькове угроза голода уже миновала. А через две недели стало известно из того же источника, что все сотрудники ARA в России должны будут закончить свою работу до 15 июля[87].
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
