Мария хмурится, она опускает голову и о чем-то задумывается. Так хочется успокоить ее, прогнать грустные воспоминания. Я осторожно беру маленькую холодную ручку, и она тонет в моих ладонях.
- Так нельзя... - улыбается девушка, осторожно высвобождая руку.
- Покажите свои камни.
- Камни?
Она живо опускается на колени, вытаскивает из ящика тяжелый полотняный мешочек и высыпает на стол груду гладких разноцветных камней. Обточенные водой, они играют всеми оттенками голубых и зеленых красок.
Что это: малахит или яшма? Иногда белые жилки кварца разбегаются по камню.
- Это галька. В лагунах Омолона вода у нас чистая, как слеза, а голубые камни на дне красят воду в изумрудный цвет.
Вдруг среди малахитовой гальки тускло блеснул самородок причудливой формы. Вытянутый изогнутым хоботком, он похож на мертвую золотую улитку без раковины.
- Самородное золото? Где вы его нашли, Мария?
- Дедушка говорит, что это слиток сплавленных самородков.
- Слиток? Золото плавится при очень высокой температуре - в тайге его не сплавить.
- Самородок мне подарил Чандара, когда впервые явился на факторию. Дедушке он подарил шкуру черного медведя...
- Опять Синий хребет!
Долго рассматриваем с Марией золотую улитку. Неужели в Синем хребте скрываются никому не известные россыпи золота?
Глава 5. СТОЛКНОВЕНИЕ
Дружба с Марией явилась сама собой. Незримыми узами соединила нас глубокая близость мыслей и устремлений. Еще недавно совсем чужие, мы стали близкими, как два друга, испытанные в одной беде.
Может быть, нашей быстрой дружбе помогло и одиночество. Ведь у девушки на далекой таежной фактории не было ни подруг, ни товарищей, и она жила одна.
Прощаясь, Мария в последнюю минуту сказала, что больше всего на свете нужно ценить дружбу, уметь делить и горе и радость, быть как одна душа. Я долго держал теплую руку в ладонях, и она не отнимала ее.
А теперь грустно и пусто вокруг. В лунном тумане стынет белая равнина Западной тундры. Холодно мерцают звезды во мраке полярной ночи, и полнеба охватывает светящееся туманное кольцо. Луна в центре огромного небесного венца, и кажется, что смотришь в жерло космической пушки, направленной на близкую планету.
Люди у бивуачного костра затерялись пылинками на дне сияющего стального колодца. Михаил указывает трубкой на венец в небе.
- Большая пурга будет. - В морозном воздухе голос каюра звучит странно и глухо.
В дальнем пути с Омолога нам везло - погода стояла ясная, морозная, в мягких снегах тайги собаки легко тянули тяжелую нарту по старому следу Михаила. Сегодня, в серые сумерки короткого полярного дня, мы оставили позади границу леса и теперь устроили последний привал на снежном панцире Западной тундры, у заструга, обточенного ветрами.
Вязанку дров Михаил прихватил у границы леса. Костер в зимней тундре не греет, спина под меховой кухлянкой мерзнет, коченеют ноги в двойных торбасах, и дрожь пробирает все тело. Отогреваю у огня пальцы и снова пишу дневник.
"...Булат по тебе скучает. Я часто говорю с ним, имя твое услышит и тихо-тихо скулит. Михаил у костра курит, чай в котелке бурлит, а вокруг равнина в лунном тумане спит".
Не замечая, пишу в рифму.
- Чего пишешь и пишешь? - спрашивает каюр, неторопливо выбивая трубочку, точенную из кости.
- Так себе, нечего делать.
- Чай пить надо. Ветер, однако, грянет.
Прячу дневник. Михаил снимает с огня чумазый котелок, разливает в походные кружки дымящийся на морозе чай. Глотаем обжигающий напиток, и тепло разливается по жилам. Хлеб в рюкзаке замерз, хоть руби топором, и мы с волчьим аппетитом уписываем с чаем вареную оленину. Сочная оленина быстро возвращает потерянные силы.
Свертываем лагерь и снова пускаемся в путь. В зимней тундре нам повсюду дорога. Свирепые северные ветры утрамбовывают снег в гладкий панцирь, сдувают сугробы, оставляя лишь голые лезвия застругов.
В Западной тундре заструги вытянуты с юга на север, вдоль потока господствующих ветров. Наши полозья пересекают снежные гребни под углом около 30° (таково направление на близкую усадьбу оленеводческого совхоза). Теперь и в пургу каюр не собьется с пути, пересекая под избранным углом эти ветровые стрелы.
Собаки, повизгивая, мчатся галопом. Булат скачет, прижав уши, вытянув волчий хвост, натягивая потяг в струну. Сейчас, в призрачном свете луны, упряжка колымских псов смахивает на волчью стаю, тропящую след добычи.
По гладкому насту сани скользят почти с быстротой пассажирского поезда. Ветер обжигает лицо. Вцепившись в обмерзший ремешок, затягиваю капюшон кухлянки и вдруг сквозь песцовую опушку вижу мерцающие алмазные блестки. Они вспыхивают и гаснут у горизонта снежной равнины.
- Неужели огни поселка?
Тревожно замирает сердце. Правильно ли я поступил, не выполнив распоряжения, оставив олений табун далеко на юге, в пустынных дебрях Омолонской тайги? Как примет директор наше самовольное решение?
Огни на горизонте разгораются ярче и ярче - это светят окнами домики центральной усадьбы совхоза на дальнем, высоком берегу Колымы. В поселке работает моторная электростанция, и электрические огни совхоза служат путникам тундры в полярную ночь надежным путеводным маяком.
Невольно вспоминаю дебри Омолона. Увижу ли я когда-нибудь электрические огни на диких плоскогорьях Синего хребта?
Колючий ветерок принимается дуть с севера. В лунном мареве дымит поземка, вьются, изгибаются живые снежные струи, скрывая полозья. Нарта словно плывет в серебряном океане.
Наконец собаки сбегают на речной лед, устремляются в лабиринт проток и, почуяв запах жилья, махом пролетают широкое снежное поле замерзшей Колымы. Обсыпанные снегом скалы остаются левее, собаки с визгом выносят нарту на высокий правый берег.
Мы очутились на широкой улице поселка, укатанной полозьями многих нарт. Бревенчатые дома гостеприимно светят окнами. Уже полночь, но спать в полярном поселке не ложились. Ярко горят широкие окна главного общежития совхоза. Там ждет меня уют и тепло комнаты, устланной коврами оленьих шкур.
- Домой поедешь?
- К черту дом, гони к директору!
Хочу разом покончить с неприятным делом и отсыпаться, отсыпаться за долгий путь.
- Однако, крепко ругать будет!.. - сокрушенно качает головой каюр и, свернув в проулок, гонит упряжку на дальний край поселка.
Бревенчатый домик директора на отлете, среди лиственничного редколесья; там тоже еще не спят. Подкатываем к утепленному тамбуру.
Ох, как трудно переступать порог!
Сбрасываю кухлянку в сенях, отряхиваю снег с путевых торбасов, толкаю дверь, обитую оленьими шкурами.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
