Чарторыйский хорошо знал, что Константин в делах и замыслах Александра серьезного участия не принимал, в Негласный комитет не входил, предпочитая обширным государственным реформам решение военно-административных вопросов. На Венском конгрессе Константин откровенно скучал, никакой роли в переговорах не играл, и князь Адам не сомневался, что именно с ним, а не со своим бесполезным братом, будет советоваться император. А в случае надобности и на Константина легко найдется управа — твердая государева воля, конституционные законы.
КОНСТИТУЦИЯ
31 октября (12 ноября) 1815 года Александр торжественно въехал в Варшаву и пробыл здесь до 20 ноября (2 декабря). Всюду являлся в польском мундире с орденом Белого орла на груди, раздавал польским военным звания и награды, дарил офицеров и солдат деньгами, жаловал девиц во фрейлины. На одном из парадов гвардейский полк кавалеристов, проходя мимо императора, дружно прокричал от полноты чувств: «Niech zyje!»[33] Однако кричать на парадах устав не позволял, великий князь разгневался и приказал командующего чувствительным полком лишить шпаги. Узнав об аресте, Александр велел немедленно освободить узника, а брату сделал мягкий выговор{264}. Слух об очередной милости императора сейчас же облетел польское войско, и поляки вновь расправили плечи, обрели уверенность в том, что на неистовства цесаревича найдется противоядие.
15 (27) ноября Александр подписал конституцию. Для составления ее был учрежден специальный комитет, в состав которого вошел и Чарторыйский. В подготовленный комитетом проект государь внес свои поправки, суть их сводилась к расширению полномочий императора и ограничению свободы сейма.
В итоговом варианте осталось семь разделов, состоящих из 165 статей. Царство Польское соединялось с Россией личной унией, российский император делался наследственным польским королем. Император должен был короноваться в Варшаве и принести присягу. Он определял внешнюю политику обоих государств, назначал духовных сановников и гражданских чиновников. В остальном вся полнота власти вручалась его наместнику, который не мог только созывать сеймы и издавать законы. Конституция гарантировала свободу печати, неприкосновенность личности и народное представительство в сейме. Двухпалатный сейм должен был собираться раз в два года для обсуждения законодательных проектов и определения бюджета, быть открытым для публики и продолжаться 30 дней. Высшим правительственным органом становился Государственный совет, состоящий из Административного совета и общего собрания. Административный совет включал наместника, пять министерств, обладал исполнительной властью. В обязанности общего собрания Государственного совета входило составление проектов законов, разрешение споров между административными и судебными властями, привлечение к ответственности чиновников.
У польской конституции были искренние противники. Уже упомянутый нами прежний губернатор герцогства Варшавского, ставший главой временного правительства Василий Сергеевич Ланской. Бывший член Негласного комитета, к польским временам давно забывший либеральные мечты сенатор Николай Николаевич Новосильцев. Александр назначил Новосильцева собственным комиссаром при правительстве Царства Польского, то есть посредником между польским правительством и государем. Новосильцев своего отношения к конституции не скрывал и в период работы над текстом хартии даже представил императору мнение о конституционном проекте в письменном виде: «Демократический и революционный принцип привьют гангрену всему народу и, наконец, вызовут в нем пламенное желание переменить монархическое, даже отечески-попечительное, правительство на самое тираническое и буйное, основанное на самодержавии народа, то есть правительство республиканское»{265}. В эпоху Негласного комитета Новосильцеву, который был старше Александра на 15 лет, удавалось удерживать молодого монарха от необдуманных шагов — ни один из трех существовавших тогда конституционных проектов (Державина, Платона Зубова и Никиты Панина) императором всерьез не рассматривался{266}. Но нынче возмужавший император прежнего советчика уже не слушал.
В сенаторе и комиссаре это вызывало вполне понятную досаду, которую он не скрывал за бутылкой рома в приятельском кругу. «Главный, самый интересный и чаще других повторявшийся предмет разговоров были рассуждения Новосильцева об учреждении императором Александром Царства Польского. Он вообще не одобрял этого достопамятного акта и находил его неполитичным в отношениях и к России, и к Европе. Смотря по степени действия рома, он, на различных стадиях своего настроения, выражался об этом различно, хотя всегда в одинаковом духе. После второго или третьего стакана он начинал уже отзываться о государе все менее и менее почтительно, называл его слабым и непоследовательным мечтателем и упрекал в недальновидности»{267}.
Недоволен конституцией был и цесаревич. Он ее просто не замечал и превращал, как выражался в одном из писем князь Адам, в «тяжелую и бесполезную комедию».
«Я ВАМ ЗАДАМ КОНСТИТУЦИЮ!»
Итак, слово найдено: комедия! Константин Павлович над конституцией открыто смеялся. Довольно скоро после приезда в Варшаву великий князь обнаружил свое истинное лицо — с одной стороны, как будто сердечно преданного императору человека, с другой — живущего по собственным неписаным правилам и законам. «Я вам задам конституцию!» — то и дело покрикивал цесаревич и в общем творил, что хотел. Как водится, безобразничал.
Некоторые его безобразия в подробностях описаны в письмах Чарторыйского Александру Павловичу. Послания князя русскому государю в ту пору — одно непрерывное стенание, плач, причитания и постоянно меняющийся тон — то предостерегающий, то умоляющий, то почти льстивый, то безнадежный. Князь Адам знал, что Александру всегда была свойственна мягкость, до сих пор его не так уж трудно было убедить в чем-либо. И тешил себя надеждой: императором по-прежнему можно управлять. Он не заметил, что освобождение Европы от Наполеона и дипломатическая победа на Венском конгрессе сделали Александра другим.
Более всего Чарторыйский жаловался на цесаревича. «Никакое усердие, никакая покорность не способны его умилостивить. Он, кажется, возымел отвращение к этому краю и ко всему в нем происходящему, и эта ненависть, к нашему ужасу, постепенно усиливается. Эго служит темой для его ежедневных разговоров со всеми. Он не щадит ни армии, ни народа, ни частных лиц. Конституция в особенности дает ему повод к постоянным сарказмам; он осмеивает все, относящееся к правилам, порядку, законам, и, к несчастию, факты уже последовали за словами. Его высочество великий князь остается при своем мнении даже относительно военных законов, им самим утвержденных. Он безусловно хочет ввести в армию палочные удары и даже вчера отдал по этому поводу приказ, не обращая внимания на единодушные уверения комитета. Бегство с военной службы, значительное уже теперь, сделается повсеместным; в сентябре большая часть офицеров подает прошение об отставке… Враг не мог бы более навредить вашему императорскому величеству»{268}.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
