– А правду говорят, что у барландцев завелся новый обычай: мужчинам носить женские ожерелья и бусы? – допытывался любопытный Эйнар.
Фьялли смеялись, поскольку по их закону жена могла потребовать у мужа развода, если его одежда хоть в чем-то напоминает женскую, а Гельд защищал право каждой земли на свой обычай:
– Вы ведь красите глаза для пиров, а у нас в Барланде иные посмеялись бы, если бы узнали! А бусы из янтаря и сердолика, желто-красные, на кольчуге смотрятся очень даже неплохо. И в других местах многие щеголи были бы рады так носить, если бы не боялись, что их засмеют!
– А что же ты такие не надел?
– Будь со мной повежливее, Эйнар! – отвечал Гельд, умевший понимать шутки. – Ведь я когда-то чуть было не стал твоим дядей! Ну, как поживает фру Эренгерда?
– Да все хорошо, чего им сделается? Харальда женили зимой.
– Ну, вот, у тебя уже два женатых брата! И оба младше! Тебе не стыдно? Ты-то когда женишься?
– После конунга! Как он, так сразу и я! – отвечал Эйнар, словно гордясь своей неукоснительной преданностью.
– Ну, расскажи нам, Гельд, какие в Морском Пути есть хорошие невесты для конунга! – сказала кюна Хердис. – Чтобы Эйнар узнал, скоро ли ему придется жениться!
В свои пятьдесят два года вдова Торбранда конунга выглядела гораздо лучше, чем любая из женщин в этом возрасте, и еще сохранила немалую привлекательность. Она была дородна, но не толста, величава, но подвижна и держалась прямо. Ее белые руки оставались по-прежнему прекрасны, и Дракон Судьбы, чудесное обручье, выкованное в виде дракона с двумя белыми, прозрачными, сверкающими, как звезды, камешками в глазах, неизменно украшал ее запястье. На ее лице с густыми черными бровями и карими глазами почти не появилось морщин, только от внешних уголков глаз к вискам убегало несколько тонких складок, придававших ей загадочный и многозначительный вид. Несмотря на простой будний день, она надела платье из зеленой шерсти с золотой вышивкой, с золотыми застежками на груди и золотой узорной цепью между ними, а концы ее головной повязки, свисающие на спину, украшали тонкие полоски черного меха куницы.
– Невест, достойных Торварда конунга, сейчас не много! – отозвался Гельд. – Йомфру Эльдирид, я знаю, вы видели, и она вам, судя по всему, не приглянулась. Вам удобно было бы породниться с хёвдингом Тюленьих островов, там у Туре хёвдинга как раз подросла дочь. Ей пятнадцать лет, она спокойного нрава и обещает быть хорошей хозяйкой, но, честно говоря, толстовата, несмела и… туговато соображает. Не так чтобы она была совсем глупой, но дальше кухни и запасов на зиму ее мысли не идут. Так что я не советовал бы тебе ее сватать, Торвард конунг, она тебе не подойдет. Ты знаешь, я отношусь к тебе с большой любовью и хочу видеть тебя женатым на достойной женщине. Еще, правда, есть фру Ингрейда, дочь Сиринлейва конунга: она овдовела прошлой осенью. Ей двадцать шесть лет, она умная женщина, но у нее двое детей, мальчик и девочка…
– Нет, вдов нам не надо! – воскликнула кюна Хердис.
– Ну, тогда остается только йомфру Вальборг, дочь Хеймира конунга. Я, кстати, имею от Хеймира конунга поручение закупить моржовый зуб и шкуры белых медведей – это все пойдет в приданое. Ей исполнилось восемнадцать лет, и она уже хозяйка, каких поискать, красавица, благоразумна…
– Я слышала, что нрав у нее суровый! – вставила фру Хольмфрид из Бергелюнга, жена Флитира ярла.
– У нее нрав дочери конунга, не более! Она рождена и воспитана быть женой и матерью конунгов, и с этими обязанностями она отлично справится, я уверен. Кстати, Эгвальд ярл, младший сын Хеймира, кажется, собрался жениться.
– И на ком же? – с пренебрежительным любопытством осведомилась кюна Хердис.
– На дочери покойного Скельвира хёвдинга.
При этом имени Торвард конунг переменился в лице, но поскольку все смотрели на Гельда, этого никто не заметил. Имя Скельвира хёвдинга из Льюнгвэлира для него служило еще одним напоминанием о проклятии и позоре. Узнав от Регинлейв, кто был его противником на Остром мысу вместо Бергвида, он даже одно время подумывал послать родным Скельвира виру за убийство, но потом оставил эти мысли: стыдился признаваться даже своим хирдманам, что напал ночью, как голодный волк, безо всякой причины, дружиной вчетверо больше! И никто в Аскефьорде, даже Халльмунд, не знал, что имеет к смерти Скельвира хёвдинга самое прямое отношение.
– Слэттинка? – расспрашивала тем временем кюна Хердис, которая относилась ко всем любовным и свадебным делам с тем же любопытством, что и всякая женщина.
– Да. Скельвир хёвдинг из Льюнгвэлира, его многие знают.
– Я знаю! – подал голос Халльмунд. – Покойный, ты говоришь? Когда же он умер?
– И я его знаю! – поддержал его Фреймар ярл из Бьерндалена. – Он там был… в Медном Лесу, на Золотом озере. Когда…
– Ну, да, – подтвердил Халльмунд, и все понимали, о чем они говорят.
– А вы тут не слышали об этой девушке? – Гельд вопросительно оглядел лица в гриднице.
– Не так уж она знатна, чтобы о ней слышали все семь морей! – самодовольно отозвалась кюна Хердис, начисто забывшая, что сама родилась дочерью рабыни, и помнившая только то, что последние тридцать лет является женой и матерью конунгов Фьялленланда. – Так ему и надо, Хеймиру конунгу! Пусть роднится невесть с кем!
– Не стоило бы тебе так говорить, кюна! – мягко упрекнул ее Гельд. – Ведь его старшая невестка – твоя племянница. Так что теперь это и ваша родня.
– Чтоб ей всей перетонуть, этой родне! – отрезала кюна. – Наглецы все как один! Слышать о них не хочу!
– А ты что-то хотел рассказать нам о ней, Гельд? – с усилием сохраняя спокойный вид, спросил Торвард.
Этот предполагаемый брак был неспроста. Вид Гельда выражал колебания: он словно бы хотел что-то сказать, но сомневался, стоит ли.
– Скажи мне, конунг, у тебя не бывает дурного настроения, тяжести в голове, горечи на душе? – крикнул со своего места Болли Рыжий, успевший в подробностях рассказать челяди о том, как его снека села на камни, и о том, как сам он ловко вырвался из холодных объятий двух морских великанш. – Не кажется тебе постылым собственный дом, не рушатся ли замыслы? Не кажется ли тебе, что неудачи тебя преследуют и обращают в беду все начинания?
Хирдманы изумленно переглядывались, женщины ахали и прижимали руки к щекам. А Торвард сидел, глубоко дыша, положив на стол сжатые кулаки и не имея сил поднять глаза на собственную дружину. Болли как будто читал у него в душе и оглашал вслух то, о чем он ни с кем не говорил. Неужели слухи о его плачевных делах дошли уже и до Эльвенэса и о них знает любой мелкий тролль вроде Болли!
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
