— Слышь, приятель, да он мертвый, — прошептал я.
Слуга чиркнул спичкой, и мы посмотрели на моего пассажира. Это был молодой симпатичный парень с перекошенным от боли лицом и отвисшей челюстью. Он был не просто мертв, а мертв давно.
— Что делать-то будем? — прохрипел лакей. Он сам побледнел, как полотно, волосы у него стояли дыбом от страха.
— Поеду в ближайший полицейский участок, — решил я. Так я и сделал, а слуга остался на тротуаре, дрожа от ужаса. В полиции я сдал своего «клиента», и с тех пор никогда его не видел.
— И вы больше об этом ничего не слышали? — поинтересовался я.
— Не слышал, как же! Да я дождаться не мог, пока кончатся все эти расследования, дознания и прочие слушания. Врачи сказали, что он был уже мертв, когда его запихнули в мой кэб. Перед самым следствием у него на одной стороне шеи проступили четыре маленьких синих пятнышка, а еще одно — на другой стороне. Говорили, что все они подходили только под женскую руку, поэтому вынесли вердикт «умышленное убийство». Но, Господи, помилуй, они провернули все это так чисто, что не было ни малейшей ниточки, никакой зацепки, что это за женщины и кто такой тот мужчина. В карманах у него ничего не нашли, так что и опознать-то его не смогли. Да — а, полиция долго ломала голову над этим делом. Я всегда думал, что мне здорово повезло, когда я сразу взял деньги. Если бы мне тогда не заплатили вперед, я вообще бы ничего не получил.
Герберт Маршалл. Флит-стрит с церковью св. Дунстана
На этом месте мой приятель-кэбмен вдруг как-то странно захрипел и закашлялся, к тому же он заметно сбавил ход, когда неподалеку показался большой паб. Я понял этот красноречивый намек и смущенно предложил ему остановиться и выпить еще джину, на что он с радостью согласился. Дамы выпили по бокалу вина, я же последовал примеру своего спутника, так что все мы немножко освежились и снова тронулись в путь.
Джон Гримшоу. В золотых сумерках
— Да уж, с полицией мне приходилось сталкиваться не раз, — продолжал он предаваться воспоминаниям. — Они лишили меня самого лучшего моего клиента. Если б они погонялись за ним подольше, я б себе целое состояние сколотил!
Тут наш кучер явно начал хитрить и кокетничать, подогревая интерес к своим словам. Он зачем-то принялся озираться по сторонам и переключился на погоду.
— Так что там было с вашим клиентом и полицией? — спросил я.
— Да нечего особо и рассказывать, — вернулся он к начатому разговору.
— Ехал я однажды утром по мосту Воксхолл, как тут меня с другой стороны окликнул сгорбленный такой старикан в очках с большим кожаным саквояжем.
— Везите меня, куда хотите, — говорит он, — только не очень быстро, а то я уже старый, того и гляди — растрясете меня, я и развалюсь на кусочки.
Он запрыгнул, заперся изнутри и окна все завесил. Катал я его часа три, потом он постучал — дескать, хватит. Когда я остановился, он вышел, сжимая в руках свой саквояж.
— Слушайте, кэбмен! — обратился он ко мне после того, как заплатил.
— Да, сэр, — ответил я и шляпу чуть приподнял.
— Вижу, вы человек приличный и порядочный и не гоняете по улицам сломя голову, как вся ваша братия. Я бы вас нанимал каждый день. Врачи прописали мне легкую гимнастику, упражнения, так сказать. Может, еще пару раз меня повозите, а? Тогда завтра на том же месте, идет?
Ну, в общем, каждое утро я сажал его на том самом месте, и всегда у него был с собой тот черный саквояж. Почти четыре месяца каждый Божий день я катал его по три часа, а платил он щедро, тут ничего не скажешь. Я на эти деньги и жилье снял поприличней, и новые сбрую с упряжью купил. Не очень-то я поверил его россказням про докторов и упражнения. Какая уж там гимнастика — в жаркий-то день в закрытом наглухо экипаже, да еще и с завешенными окнами. Я так думаю — нехорошо совать нос в чужие дела. Хоть и любопытно мне было узнать, зачем все эти катания, да так я и не решился выведать, чем он там занимался. Как-то раз вез я его днем к обычному месту высадки — а к тому времени у нас сложился определенный ежедневный маршрут — и вдруг вижу полисмена. Стоит себе серьезный такой, словно ждет кого. Ну, кэб остановился, выскочил из него мой старикан, да прямо в лапы к полицейскому.
— Джон Малоун, вы арестованы! — объявляет тот.
— По какому обвинению? — спрашивает мой седок с невозмутимым видом.
— По обвинению в подделке казначейских билетов Английского банка, — отвечает фараон.
— Ну все, игра окончена! — вскрикивает мой пассажир, снимает очки, стаскивает с себя парик и накладные бакенбарды — и вот перед нами молодой красивый парень, как с картинки.
— Счастливо тебе, кучер! — крикнул он мне на прощание, когда его уводили под руки два полисмена, а третий нес саквояж. Больше я его не видел.
— Зачем же он нанимал экипаж? — поинтересовался я, донельзя заинтригованный.
— Ну, понимаете, в том саквояже у него были все машинки для подделки денег. Если бы он снял комнату и запирался там на несколько часов кряду, рано или поздно этим бы как-то заинтересовались соседи. Я уж не говорю про любопытные глаза в замочной скважине или в окошке. Если бы он нанял дом и жил там один, без прислуги, это все равно вызвало бы пересуды и подозрения. Вот он и решил, что лучше всего подойдет наглухо закрытый и зашторенный экипаж. По-моему, мысль неплохая. Но полиция тем не менее о нем прознала, а потом его выследили. Да чтоб тебя! Чуть было колесо мне не снесла эта чертова повозка!
— Боже мой, — продолжил он, — если б я вам рассказал, сколько людей, оказавшихся потом ворами, взломщиками и даже убийцами, перебывало в моем «бруме», вы бы решили, что я разворошил все бумаги Скотланд-Ярда. Однако из всех их свои дела здесь обделывал только тот парень, о котором я вам сказывал. Хотя… был один, и был он, пожалуй, хуже всех остальных, вместе взятых. До сих пор мучаюсь, что вовремя не захомутал того чертягу и не сдал полиции, а потом уж поздно было. Натворил он что-то, как пить дать, натворил. Дело было лет этак десять назад, теперь уж точно и не вспомню. Посадил я к себе крепенького такого мужчину, по виду моряка, с рыжеватыми усами. Он мне велел ехать в порт прямо к докам. После того случая с фальшивомонетчиком я врезал за козлами маленькое стеклянное окошко, да, то самое, к которому ваш мальчик носом прилип. Сделал я это для того, чтобы, если надо, заглянуть внутрь и посмотреть, что там происходит, а то ведь всякое случается. чем-то мне этот морячок не понравился, дай, думаю, гляну, как он там да что. Так вот, сэр, сидел он смирно, а на коленях у него лежал такой увесистый кусок угля. Мне это показалось подозрительным, и я за ним время от времени подглядывал. Окошко-то небольшое, внутри все видно, а меня снаружи почти нет. Ну вот, нажимает он на какую-то пружину, и боковина этого куска угля открывается, словно крышка. Тут-то я и увидел, что это не очень большой пустой ящик, сделанный и раскрашенный так, как будто это маленькая глыба угля. В тот раз я не смекнул, что к чему, да и почти что забыл об этом. А потом говорили и писали о взрыве в бемерхавенском порту, пошли слухи об угольных минах. Тогда-то я понял, что, может статься, я и вез того самого морячка, что устроил взрыв. Сообщил я в полицию, да все напрасно. Вы ведь знаете, что такое угольная мина? Нет? Так вот, человек страхует корабль на большую сумму, а посудина стоит дешевле. Дальше он делает ящик точь-в-точь как глыба угля, набивает его динамитом или какой другой взрывчаткой. Потом он бросает этот ящик в угольный бункер парохода, когда тот стоит в порту. Судно выходит в море, уголек бросают в топку, туда же попадает и этот ящик — бабах! Все взрывается! Говорят, много кораблей так погибло.
