IV
Меж темЗа Баптистерием совсемСпустилось солнце. Синей тениСкользнули пальцы на колениМолящегося у гробницы;Взамен стрельчатой Божьей птицыАтлачный, черный вдруг крыланЗатрепетал в ночной туман.В одной из боковых капеллДрожащим голосом допелМонах свое «Ave Maria!».И чрез залитый мраком нефСтарушки черные, седыеЗаковыляли в синий зевПолузакрытого портала.И ночь пугливая вбежалаИ черный бисер разметалаНа белые вокруг плиты.И юноша, подняв перстыДля крестного опять знаменья,Во мраке скрытые сиденьяУзрел из темного каштанаС интарсией, и бездыханноУпал на них, забыв о всем,Чем этот дивный Божий ДомЕго, бездомного, потряс…И снова плыл за часом часКуда-то в голубую вечность.И звезд таинственная млечностьЗажглась в хаосе роковом,И в сне глубоком и тупомБыл долго юноша больнойСреди грифонов распростерт,Орнаментальною спинойСлуживших спящему, как бортНадежный в море корабля,Когда сокроется земля!И даже опытный кустод,Свершая полночью обход,Не мог заснувшего отличитьОт символических обличий.И только месяц бледноликий,Томимый немощью великойИль непонятною тоской,Поднявшись светлою щекойНад храма трифорным окошком,Скользнул по мраморным дорожкам,И трепетно холодный луч,Прорвавшись из атласных туч,Глянул на спящего страдальца;И вдруг печальные зеркальцаОткрылись изумленных глазИ на задумчивый топазНа миг уставились потом,И пальцы хрупкие со лбомСлились мучительно – и вдругМагический раскрылся круг,И понял он и что и где,Не находимое нигде,Не разрешимое ничем,Недоуменного ярем;И, тяжело вздохнув, пошел,Минуя призрачный престолС гигантским бронзовым Распятьем,К блуждающим во мраке братьям…Но двери были на запоре,В необозримом он собореОдин лишь с ужасом дышал,Да перед ликом НикодимаМерцал еще неугасимоНа цепях золотой бокал.И жутко было, как в могиле,Ему, проснувшемуся, тут,И страх его, палящий трут,Зажег, испепеляя силы…Один, один во всей вселенной,Один в лазоревом гробу,С тоскою слов недоуменной,Не постигающий судьбуВсего, что так пугливо дышитИ голос чей-то смутно слышит,И образ чей-то видит смутный,Недоуменный и минутный.Бездомный, хилый, безотчизный,С восторгом вечным, с укоризнойНепостижимому Творцу,С тоской шагающий к концу,С желаньем странным, неустанным,Ненасытимым и туманным…А только раз, один лишь разОт любящих очнуться глаз,Немеркнущий увидеть блескМеж жизни странных арабеск;Один лишь раз живую рукуЧрез эту горестную скукуК устам лепечущим прижать!Увы, под мрамором холоднымЗаснули любящие очи,И никогда из вечной ночиПризывом их теперь бесплоднымДля состраданья не открыть!Так оборвись же, жизни нить,Испепелись, атом горящийВ сердцах окаменелых чаще!
V
И юноша в трансепт, залитыйЛуны холодным серебром,Поплелся грустно, где ХаритыЧитали вдумчивый псаломНад возрожденья пышной розой,Над тихо отошедшей грезой.И чудо вдруг увидел он,Непостижимый, странный сон:Блаженно, призрачно смеялисьЕе холодные уста,И мерно-тихо колыхалисьНа складках мраморного платьяКонцы сурового распятья…Смеялись тихие уста,И херувимы неспростаПод ней гирлянды колыхали,Забыв о каменной печали.Из-под тяжелых вдруг ресниц,Как вспугнутая стая птиц,Лучи загадочно блеснулиИ в жутких безднах затонулиЕго воспламененных глаз.И пробуждения экстаз,Казалось, овладел всем теломПокойницы в дамаске белом,И мрамор весь затрепетал,Как в форму льющийся металл,И радостный, казалось, крикВ груди согревшейся возник…И крик раздался жуткий, страшный,Как будто в схватке рукопашнойПронзили чью-то грудь штыком,Но только не холодным ртомБыл этот страшный крик рожден:То нищий был Пигмалион,Изгнанник русский, серафим,В небесный ИерусалимЗабывший почему-то путь,То слова творческая жутьТри нефа мрачных огласила.Впиваясь пальцами в перилаМогильной, бронзовой ограды,Дрожа от страха и услады,Через волшебный, хладный кругОн потянулся к камню вдруг…А! вот холодных складок платьяКоснулись пальцы, вот распятьяКолышущийся силуэт…Вот грудь легла на парапет…Вот плеч коснулся он рукамиИ жарко жуткими устамиК устам склонился белоснежным,Светло смеющимся и нежным;Вот заглянул под тяжесть вежд,Исполнен вечности надежд,И вдруг к смеющейся приник…И снова страшный, жуткий крикДо сводов черных пронизалГотический, суровый зал.Нечеловеческий то крик,Животворящий лишь языкСпасителя в предельный часС таким рыданием погас…Холодное, казалось, жалоЕго до сердца пронизало,Ледяный вечности глаголОн в поцелуе том прочел,Чудовищный какой-то смыслНеразрешимых Божьих числ,Недоумения конец,Терновый вечности венец…И, молниею поражен,От каменной отпрянул онВозлюбленной и на гранитСкатился орнаментных плит,И острые ему ступениВпились меж позвоночных звенийИ темя гранью рассекли.И струйки крови потекли,Змеясь, на мрамор белоснежный…
_______________
Кустод его с утра небрежный,Лениво шевеля метлу,Нашел на каменном полу,И в капюшонах черных братьяИз смертного затем объятьяС недоумением в больницуСнесла диковинную птицу.А через месяц снова онЧерез лазурный Божий СонС недоуменными словамиШагал с котомкой за плечами.
_______________
И двадцать лет прошли, как миг.Всё тяжелее от вериг,Всё чаще в голубую дверьСтучит он вечности теперьИ всё тревожней посошокВтыкает в терний и песок…И дальше всё… Куда? Зачем?Я и теперь того не вем.
28 февраля 1926 – 17 мая 1927 Флоренция
«Словесные пишу я фрески…» Заметки о поэзии Анатолия Гейнцельмана
Внешняя биография Анатолия Гейнцельмана с упоминанием многих из ее поворотных вех – борьбы поэта с чахоткой, начального интереса к толстовству, к деятельности левых политических группировок, его сознательного пути к одиночеству – прояснена его письмом к литератору и переводчику Ринальдо Кюфферле. Стефано Гардзонио, назвав Гейнцельмана «поэтом одиночества», отметил связь между этой чертой социального поведения Гейнцельмана и его творческим обликом. Впрочем, несмотря на очень ограниченный круг общения Гейнцельмана, его имя было замечено влиятельными критиками и литераторами в Италии благодаря переводам нескольких стихотворений на итальянский. Русские же современные отзывы о Гейнцельмане, приводимые С. Гардзонио, немногочисленны и хронологически смещены уже на последние годы его жизни, что объяснимо, конечно, обстоятельствами его многолетней самоизоляции[9].
Таким образом, творчество Гейнцельмана на протяжении десятилетий было лишено и своего читателя, и такого – естественного – восприятия текста, при котором за счет публикаций и различных отзывов на них создается объемный портрет автора. Однако подобными случаями, когда теряются «преимущества актуального прочтения и резонансной среды», изобилует история литературы, тем самым подтверждая слова выдающегося современного поэта, при всех исторических и индивидуальных вариациях, что «биография стихотворца – это его стихи, вехи которой – книги»[10]. Эта формула приложима в том числе и к Гейнцельману, причем существенно, что его поэтическое наследие, то самое «море стихов», судьба которого, по его замечанию в письме к Ринальдо Кюфферле, была ему «совершенно безразлична», оказывается столь насыщенным автобиографическими реминисценциями и включает в себя даже «автобиографические повести в стихах». По этим реминисценциям восстанавливается иной ряд значимых событий и эпизодов биографии Гейнцельмана – ее (мифо)поэтическая версия.
