пока ты меня не убила...
Чернокнижник не договорил — вместо этого он потянулся к моему лицу.
Сначала мне стало обидно. Потом горько. А потом пришла злость. И мысли понеслись вскачь, тогда как тело — наоборот, ослабело окончательно.
Альд мог вмешаться с самого начала. Ни за что в жизни не поверю, что он не знает ни одного рассеивающего чары заклинания. Подселенец издевался на протяжении всей этой неловкой, ненормальной ситуации. Ради чего? Чтобы преподать мне урок внимательности? Да кто он такой, чтобы это делать?!
— Успокойся, — голос Альда, прорвавшись сквозь пелену мыслей, показался мне встревоженным.
Но в тот момент меня меньше всего интересовало его мнение. А больше всего хотелось, чтобы сейчас он контролировал мое тело, а не я. Ему было интересно, как далеко это все зайдет? Так пусть ощутит все сам!
И мое желание сбылось.
Альд разразился эмоциональной тирадой, сплошь состоящей из шипяще-свистящих звуков священного языка, едва губы Тида осторожно коснулись моей — его — нижней челюсти. А я наблюдала за всем этим на правах подселенца. Только мне почему-то не было смешно.
Вместо того, чтобы убить паренька на месте, Альд осекся и, пробормотав не знакомое мне заклинание, ткнул чернокнижника костяным пальцем точно в середину лба. К моему удивлению, Тид не упал замертво, лишь судорожно вздохнул, а затем резко отстранился. Светившиеся внутренним огнем янтарные глаза погасли. Парня начало трясти — то ли от осознания произошедшего, то ли от избавления от чар. Подселенец определенно их развеял — это было видно по взгляду некромага.
— Уходи, — мрачно приказал Альд. — И забудь о том, что здесь произошло. Никому ни слова.
Чернокнижник медленно моргнул и сделал шаг назад, растворяясь в воздухе. Телепортировался.
— Между прочим, это было больно.
— Да неужели? — язвительно поинтересовалась я. — Между прочим, я каждый раз так себя чувствую, когда тебе взбредает в голову взять контроль над телом. Ну или вернуть мне его без предупреждения.
— Я не знал.
— Вот почему я тебе опять не верю, а? Снять приворот ты же тоже не мог, ага...
— Как ты спросила, так я ответил. Ты спросила, сниму ли я чары. Я ответил — нет. Мне было интересно понаблюдать за тем, возможно ли вообще такое — любить лича. Просто... у многих заклинаний есть... нюансы. Они ведут себя по-разному в зависимости от того, является ли объектом воздействия живое или восставшее существо. Я не силен в любовных чарах, и мне... действительно было это интересно, — после секундного молчания подселенец добавил уже тише и мягче: — Скажи ты мне прямо — Альд, пожалуйста, рассей это заклинание, убей этого придурка, да что угодно сделай, потому что я не знаю, как выпутаться из этой ситуации — я бы выполнил твою просьбу.
— А сам, значит, вмешаться не мог? Или тебя в происходящем все устраивало?! — если мысленно можно кричать на собеседника, то именно это я и делала.
— Не устраивало. С самого начала не устраивало. С того момента, как ты сломала эту пластинку, которую непонятно зачем вообще взяла, — в голосе подселенца послышались гневные нотки. — Но тебя не поймешь. Вмешиваюсь — не нравится. Не вмешиваюсь — не нравится. Ты уж будь добра, определись, чего тебе вообще от меня надо.
На смену вспыхнувшей злости пришла пустота. Я снова была во всем виновата и, самое противное, в словах подселенца ведь была толика правды. Я спрашивала его, что делать мне, но не просила помочь. Вот только сам Альд, до этого так охотно перехватывавший управление моим телом по поводу и без, вел себя подозрительно... пассивно. И эта передача контроля не по его, а по моей воле... Что-то снова изменилось, и я опять не могла понять — что именно. И такое ощущение, что подселенец и сам нервничал по этому поводу. Хотя, может, мне просто так хотелось думать. Тем временем Альд вернул мне управление телом, и сопутствующая этому боль встряхнула меня до последней косточки.
— Ты промахнулась улицей, — голос подселенца стал раздражающе ровным и безэмоциональным, — ближайший поворот направо, и за первым перекрестком дом будет по левой стороне.
Звенящая тишина в голове сопровождала меня на всем пути. Молчал подселенец, молчала и я. Не знаю, о чем он думал, но у меня на размышления не осталось ни сил, ни желания.
А увидев на пороге дома встревоженную Линс, я поняла — похоже, что-то случилось.
Интерлюдия II
Чужое тело с сохранившейся душой владельца напоминало Альдауару гостевые покои. Вроде бы ты волен в них делать все, что заблагорассудится, но пристальный взгляд хозяина при этом то и дело сверлит затылок. И хорошо еще, если молча.
Чужие впечатления, мысли, чувства, эмоции... Они запутывали, сбивали с толку, не давали сосредоточиться и сохранить хотя бы крохи того благословенного равновесия, которое помогло ему не сойти с ума за столетия бестелесного одиночества. Умерев дважды, Альдауар не питал иллюзий относительно собственной эмоциональной и, возможно, даже душевной полноценности. Обычному человеку и одной-то смерти с головой хватало, чтобы необратимо измениться. Об этом его предупреждал когда-то Суртаз, рассказывая, насколько холодными и безэмоциональными были личи его родного мира. Они ничего не испытывали, лишь имитировали какие-то эмоции и чувства, если это требовалось для взаимодействия с живыми. И то, не всегда.
Как же Альдауар этого хотел... Примерно так же, насколько и боялся.
Тогда он считал свою эмоциональность наиболее серьезной помехой в достижении могущества. Но, глядя на Суртаза, понимал, обратная его сторона — пустота и холод посмертия. Первый Некромант ни о чем не сожалел, ничего не боялся, никому не сочувствовал, не испытывал ни горя, ни радости. И от этого могущество его было практически осязаемым. Альдауар же, как первый его ученик, чувствовал себя обязанным оправдать ожидания великого наставника и стать если не равным ему самому, то лучшим из лучших последователей.
Только не вышло. Эмоции и чувства никуда не делись. Притупились, исказились, но остались с ним даже после второй смерти.
Шиз стала его вторым шансом.
