– А ты, ведьма, не сиди. Арестована – вставай, идем…
Ивга судорожно ухватилась за предложенный локоть. Как утопающий за брошенную веревку.
Пров оскалился. Безмятежная дурашливая маска наконец-то сползла с его лица, вечно улыбающиеся губы нервно сжались.
– Вот так покровительство… Ты, Ивга, не размениваешься. На мелочи… – Он дернул ртом. – Ну я, конечно… конечно, раз так, то я тушуюсь, но… – Он подался вперед, к самому лицу Старжа. – Мой инквизитор… Рекомендовал бы вам освидетельствовать венерическое здоровье этой славной девушки. Основными переносчиками этого дела бывают не дипломированные шлюхи, а такие вот девочки с ясными глазами… Приношу свои извинения. Прощайте. – Он вежливо наклонил голову.
Ивга почувствовала, как мышцы руки, за которую она держалась, каменеют под рукавом летнего пиджака.
* * *
Ее пятки были – сплошная ссадина, а от старых кроссовок и вовсе ничего не осталось; Клавдий поймал машину и привез Ивгу на площадь Победного Штурма. Кажется, у нее повышалась температура; по крайней мере, трясло ее, как в жестокой горячке.
– С…сволочь… Ну как же у него… язык… не отвалился…
– Перестань. Это и было сказано в расчете на твои слезы.
Клавдий ощущал неподобающее раздражение. Ненужное; следовало признать, что слова этого парня об Ивге задели его больше, чем он ожидал. Собственно, приличный человек в таком случае немедленно бьет болтуна по лицу…
Клавдий поморщился. Вот так забавное зрелище – Великий Инквизитор, сцепившийся с молодым чугайстером из-за юной ведьмы. Стоящее того, чтобы пригласить в партер его сиятельство герцога…
Не будь он так раздражен – сумел бы, наверное, проявить по отношению к Ивге сочувствие и подобающий такт. Но раздражение требовало усилий – удержаться, скрыть, внешне не выказать; Ивга приняла его отчуждение за брезгливость. Будто бы цинизм этого… Прова переменил отношение Клавдия к своей подопечной.
– Тебе надо отдохнуть, – сказал он сухо. – Завтра важный день… Из провинции Одница привезли трех ведьм, работавших в сцепке. Помнишь, что я говорил про сверхценность? Про цель?
Ивга молчала, глядя в темное окно. Он не стал дожидаться ответа, прошел в кабинет и позвонил Глюру. Дал распоряжения, выслушал информацию и скрипнул зубами. Удержал себя от побуждения немедленно брать Ивгу и ехать во дворец на срочную работу; вернулся в комнату. Ивга не переменила позы.
– Ты знаешь, что такое насос-знак?
Ивга, не оборачиваясь, мотнула головой.
– Знак, который рисуют на одежде… иногда на коже. Если на коже – жертва умирает в течение суток от полного упадка сил, обезвоживания, обессоливания… Рисовать на одежде проще и практичнее. Знак малыми порциями высасывает человека, который его носит. Обладателем силы становится ведьма, нанесшая знак…
Ивга медленно повернула голову. Клавдий неторопливо продолжал:
– В Эгре накрыли мастерскую… ателье, пошив дорогой одежды. Они рисовали знаки под подкладками пиджаков. Выбирали состоятельных молодых мужчин… и те чахли. Годами; точное количество клиентов уже невозможно установить. А погорели мастерицы на внезапной жадности. Принялись лепить знаки всем подряд, одиннадцать смертей за неделю…
Ивга глотнула. Дернулась тонкая шея.
– В поселке Коща… в десяти километрах от Вижны. Пригород, можно сказать… так вот, нашли зал инициаций, в подземном гараже. Взяли двадцать действующих ведьм… Двадцать, Ивга! Раньше столько хватали за полгода… во всем округе… Ты понимаешь, зачем я все это говорю?
Опущенная рыжая голова неохотно кивнула:
– Да… чтобы я бодрее… работала зеркалом. Искала схвер… сверхценность. Да буду искать, куда мне деваться-то…
Клавдий хотел сказать – если тебе трудно, можешь отказаться. Но не сказал. Потому что ведьму-матку надо искать. Надо найти, все равно какими методами…
– Я хочу, чтобы ты была моим сознательным союзником. Я дам тебе одну вещь; четыреста лет назад Великий Инквизитор Вижны, господин Атрик Оль, писал отчеты самому себе – о каждом прошедшем дне. Последнюю запись он сделал рано утром, а вечером того же дня ведьмы сожгли его на костре. Я дам тебе эту книжку, ты почитаешь и многое поймешь.
(window.adrunTag = window.adrunTag || []).push({v: 1, el: 'adrun-4-144', c: 4, b: 144})
Рыжая голова кивнула снова – без энтузиазма. Клавдий вздохнул:
– Ивга, давай-ка я вызову машину, поедешь… к себе. Примешь ванну – и спать.
Она подняла голову.
Воспаленные глаза ее были двумя злыми щелками. Сжатые губы казались тонкой ниткой; она набрала в грудь воздуха, будто собираясь что-то сказать, – но промолчала. Снова стиснула губы. Отвернулась.
– Не понял, – негромко сообщил Клавдий.
Ивга дернула плечом – объяснять, мол, не стану.
– Не понял, – повторил Клавдий уже удивленно. – Чем я тебя опять обидел? Ущемил твою драгоценную волю? Подавил? Принудил? А?
– Руки после меня помойте, – сказала Ивга сквозь спазм в горле. – И квартиру… продезинфицируйте. Чтобы такая грязная тварь, как я… не наследила.
С минуту Клавдий молчал, озадаченный.
Потом сообразил. Она все еще переживает оскорбление, нанесенное циничным чугайстером. И унижение оттого, что Клавдий это слышал. И никак не отреагировал – стало быть, принял к сведению, ни капли не удивившись.
– Ивга… дурочка. Ну мало ли кто что вякнул. Он же… чугайстер.
Это слово его язык привычно не желал выговаривать, потому вышло с запинкой. Но очень красноречиво. Ивга вскинула мокрые глаза:
– Он… зачем?.. подонок. Отомстил же уже, хватит… Так нет… Плюнул в спину… ядом… Чугайстеры – они же все… мучители. Как с навкой… Я видела. Хоровод… колесо. Кишки хорошо наматывать… Навки – не люди, но эти еще хуже… И почему им это позволяют? Все позволяют, будто так и надо? Навка… орет… А потом мешок, пластмассовый, на молнии… и фиалками пахнет… вроде бы фиалками, мерзко так…
Клавдий зажал себе нос. Невольно, машинально, – не желая чувствовать запах, существующий только в его воображении.
Ивга осеклась. Захлопала мокрыми ресницами, часто-часто, как крыльями. Хлоп-хлоп…
Он повернулся и вышел на кухню. Вытащил из холодильника бутылку пива, откупорил зубами и вылил в себя. Не ощутив вкуса. Желая забыть тот запах. И прогнать из мыслей мешок, полиэтиленовый, грязно-зеленого цвета. На железной молнии…
– Я… что-то не так сказала?
Ивга стояла в дверях кухни. С высохшими глазами. Внимательная и напряженная.
– Нет, Ивга. Все в порядке… Просто я терпеть не могу… фиалок.
Она покусала губу:
– Простите.
– За что?
Она смотрела серьезно. Грустно и даже, кажется, сочувственно.
(Дюнка. Май)Два часа блуждания по ночным улицам привели его в состояние болезненного отупения; опьянение выветривалось непростительно быстро, и на смену ему приходила отвратительная, мерзкая тоска. Оглядываясь на последние полгода своей жизни, он с трудом удерживался от соблазна побиться головой о стену.
Не раз и не два ему истошно сигналили машины, и водители, которым он перешел дорогу, ругались и грозили кулаками; не раз и не два Клав подумал о счастливом небытии, которое так просто отыскать под случайными колесами глупых гонщиков. Последний раз мысль о самоубийстве была такой неестественно приятной, что пришлось сильно огреть себя по лицу. Жест заправского истерика…
Когда прошла жгучая боль от удара, Клав понял, что желание наложить на себя руки обладает свойствами болезни. Вроде как навязчивая идея; вроде как прощальный подарок пропасти, которая так его и не получила…
…но, возможно, еще получит. Клав сжал кулаки так, что ногти врезались в ладони.
Дюнка.
Ты ведь – Дюнка? Или… кто ты такая, а?!
(window.adrunTag = window.adrunTag || []).push({v: 1, el: 'adrun-4-145', c: 4, b: 145})
Он долго стоял в подъезде, и редкие любители ночных прогулок, входившие в дом и выходившие из него, опасливо косились на странного, застывшего в одной позе парня.
Потом он вызвал лифт и, уже несомый где-то между одиннадцатым и пятнадцатым этажом, подумал о пустоте под тоненьким перекрытием лифтовой коробки и о двух массивных пружинах, торчащих – он когда-то видел – из пола лифтовой шахты.
