Читаем без скачивания Смерть Вазир-Мухтара - Юрий Тынянов

11

Может быть, именно оттого, что он был плохой стратег. Он так колебался, он был до того нерешителен, и вдруг отчаянно смел, так часто менял план одного и того же движения, что путал все неприятельские планы. Карл Австрийский писал по окончании кампании Паскевичу, что он с редким умением путал стратегические принципы. Умения большого, может быть, здесь не было, нерешительность и внезапность были подлинные, - но они пригодились и привели к удаче. За Паскевича побеждала необходимость. У него было много денег и мало войска. Война была объявлена сразу же, без отдыха, вслед за персидской кампанией, и нельзя было подготовить обозы в достаточном количестве. И вот вместо тяжеловесных магазинов брали у жителей легкие арбы, которые были способны передвигаться по каким угодно крутизнам. Население кавказское ждало случая, чтобы восстать. Тыл был не обеспечен. И поэтому в первый раз в русском военном деле главными были не пули, а деньги. За исключением курдов, у которых просто брали, за всякую реквизицию платили. И в первый раз - потому что было мало войск и много денег и артиллерии - родилась колонна, и было оставлено каре в действиях против турецкой кавалерии. Миних во время императрицы Анны строил войска сплошным прямоугольником: кавалерия в центре каре и с фриза, артиллерия - по углам, пехота - штыками во все стороны. Так было легко защищаться и трудно нападать. Румянцев убрал поэтому лошадей с фриза и разбил армию на несколько каре: при Ларге было пять каре и главное - на главной линии; при Кагуле пять каре в одну линию, с кавалерией в интервалах. Суворов нашел, что такой строй неспособен маневрировать. При Рымнике было шесть каре, по два батальона в каждом, с кавалерией на третьей линии. В своих "Беседах с солдатами" Кутузов писал: "Каре против мусульман, ни одной колонны. Но при перевесе врага каре должны соединяться в колонны". Такой порядок был гибче, но все в нем зависело от храбрости пехоты. Артиллерия, разбросанная по углам, теряла три четверти своего огня. Паскевич не доверял храбрости пехоты, он полагался на деньги и на ядра. Поэтому он разделил войска на колонны по трем линиям: в первых двух пехотные колонны с артиллерией в центре, в третьей - кавалерия, тоже с артиллерией в центре. Турецкие бешеные атаки встречали глубокие колонны; пока они врубались в них, артиллерия без помехи их решетила. Это не было планом, это было необходимостью. А необходимость эту понял не Паскевич. Ее понял человек, о котором Паскевич просто-напросто молчал: полковник Иван Григорьевич Бурцов, "из стаи славной". Случайность и необходимость рождали новую войну, дурные качества полководца делали Паскевича полководцем нового типа. Бурцов был его главным артиллеристом и, будучи начальником траншей, взял Карс. Ему помогал солдат Михаил Пущин, военный инженер. Миклашевский командовал прикрытием. Победу довершил полковник Леман. Коновницын был квартирмейстером. Обер-квартирмейстером всего Кавказского корпуса был Вольховский. Всю корреспонденцию безграмотного графа вел сотник Сухоруков. Все были ссыльные. Паскевич был полководец, которым руководили политические преступники. Большим его военным качеством было то, что он умел ими пользоваться. Выбросив ермоловских людей на улицу, окружив себя международным обществом хищников, он пользовался политическими преступниками. Его любимец испанец Эспехо потребовал за исправление дороги на Карс через Мокрую Гору - сто тысяч рублей. Паскевич не доверял ни солдатам, ни полковникам, ни даже Елизе. Он боялся всех и всего. Он послал солдата Пущина проверить полковника Эспехо. Солдат Пущин нашел в три дня другую дорогу. За это Паскевич ругал его полковнику Эспехо и обещался отдать под суд. Доверяя им военные дела, он доносил на них в С.-Петербург. "Journal des debats", который Сипягин послал графу, был прав: в удаче повинны были люди декабря. Так побеждал граф Эриванский.

12

Белая высокая палатка возвышалась над серыми, как бык над барантой, стадом овец. - Покровитель мой, бесценный покровитель мой, - сказал Грибоедов и опустил голову. - Ну-ну, - поцеловал его в лоб маленький Паскевич. - Здоровье как? Елиза? Он усадил его. В палатке было просторно и чисто. На столе лежали бумаги. Грибоедов достал пакеты. - От Завилейского... - От Сипягина... Паскевич, нахмурясь, сорвал печати и стал бросать бумаги на стол. Потом отодвинул их, не читая. - Как ехали? - По вашей милости, благодетель мой, превосходно. А по дороге привел к вам войско. Паскевич поднял брови. - Отряд заблудился, я его взял под команду и привел. - А, - сказал Паскевич, и через минуту улыбнулся. Он был рассеян и недоволен. - В Петербурге что? - Только о вас, граф, и говорят. Паскевич перестал дергать ногой. - Государь так вас любит, вспомнил, как вы в Вильне с его величеством на брюхах лежали над картами и ругались. Паскевич улыбнулся по-настоящему. Лицо его стало почти красивым. - Ну-ну, - сказал он тонким голосом. - Что ж, помнит еще. - Все полно вами. Аллилуйя поют. Паскевич перестал улыбаться. - Все в друзья полезли. Даже Бенкендорф. - Ага! - усмехнулся Паскевич. - Как вы воюете, Иван Федорович? Пушкин бесится, хочет ехать к вам. - Ну что ж, пусть едет, - сказал Паскевич. - Мм... да, - размялся он, - воюю. Людей нет, начальники избалованы. Все начинаю снова. Ну да авось-либо. Ну, а вы - министр? - Вашею милостью, граф. - Погуляли? Грибоедов почти не улыбнулся, и Паскевич вдруг захлопотал. Грибоедов был похож на Елизу. - Да, теперь вам в Персию ехать надобно. Дело трудное. - Да уж гаже и быть не может. - Да, - сказал Паскевич поспешно, перебивая, словно наступая кому-то на ногу, - так вот, изволите видеть, попрошу мне именно обо всем доносить. В Петербурге дело мало разумеют. - Нессельрод сетует несколько на медленность действий. Паскевич побагровел. - А вот бы ему ко мне на помощь идти. Медленность. Тут полки повернуться не умеют. Много он в тактике разумеет, свинья. И покорно прошу доносить мне первому, а их извещения сообщать. Он постукивал о стол красным кулачком. - Касательно же Персии: деньги нужны мне. Я ведь не бог, без денег воевать не умею. Нужно вам ехать. - Я полагал бы, граф, что здесь, в Тифлисе сидючи, я с них более денег смогу получить. А как туда прибуду, дело уж будет другое, они торопиться перестанут, и я вдруг окажусь у них заложником. Паскевич подумал и вдруг погрозил ему пальцем. - Ну да, - улыбнулся он покровительственно, - оставьте. На месте виднее. Вторая статья - истребите вы мерзавцев этих там, дезертёров. На всю Европу срам. При Ганже весь ихний правый фланг деэертёры были. Вывести их надобно. И перепороть. Pas de quartier (1). - Нессельрод главным почитает, чтоб отряд Панкратьева из Урмии и Хоя освободить, по уплате, и к вашей армии присоединить. - Оставьте Нессельрода. Я эту войну веду, а не Нессельрод. Пусть Панкратьев в Хое и сидит. Не нужно мне его отряда. У него солдаты избаловались, чуть не те же дезертёры. Он мне всю армию запаршивит. Он постучал пальцем по столу. Он смотрел рассеянно на Грибоедова и на пакет с газетами. Вошел адъютант, розово-смуглый, с черными усиками, Абрамович. - Ну, тут без церемоний, - сказал Паскевич, еще сердитый и только через секунду улыбнулся неохотно, - погуляйте. Палатку разбили уже? Ну-ну. Мы еще поговорим. Гуляйте осторожнее, сюда долетают пули. Вот она, власть - в этом рыжем маленьком толстяке, вот эти сосиски пальцев и колбаски бакенов, ставшие уже несмешными. Вот он держит судьбу России в своих коротких пальцах. Как это просто. Как это страшно. Как это упоительно. - --------------------------------------(1) Без пощады (фр.).

13

Вечером черное небо обняло, как руками, баранту палаток, и, как обиженные, загорелись постовые фонари. Грибоедов сидел у Паскевича. Паскевич был взъерошен, ослеплен. Грибоедовский проект он выслушал, однако, по привычке внимательно. - Этот мерзавец, - сказал он вдруг, - поглядите, что он отчеркнул. Он протянул Грибоедову "Journal des debats" и какую-то английскую газету. "Полководец без храбрости и плана", - читал Грибоедов. - Меня знает император, и я плевал на господ Сипягиных. Я все знаю. Я ревизию назначаю над ним. Растратил, негодяй, восемьсот тысяч. Второй герой... крашеных мостов. Завилейскому передайте благодарность за донесение. ... Все, что вы говорите, Александр Сергеевич, - сказал он все так же брыкливо и печально, - меня уж давно занимает. Пора унять мерзавцев. Я бы сумел это провести. Не все мне воевать. Я покажу этой сволочи, как надобно Кавказ устроить. Я кончу кампанию и вызову вас из Персии. Посидите там месяц. Я напишу Нессельроду. Вас заменят. Вы будете моим помощником. ... Да и эти мерзавцы - как вы их назвали? Французишки из Бордо. Плевал я на их брехню. Это все Нессельрода штучки и... ермоловские, добавил он вдруг. - Они, разумеется, не могут планов моих понимать. Он горько усмехнулся и вдруг подозрительно глянул. - А я, благодетель мой граф, - сказал Грибоедов, оглядывая рыжие бачки и выпуклые глаза, как поле сражения, - имею к вам великую просьбу. - Hein?(1)-спросил Паскевич, насторожась. - Хочу жениться до отъезда и не имею возможности испросить высочайшего разрешения в столь короткий срок. Будьте отцом родным. - На ком же? -спросил Паскевич и высоко поднял брови, улыбнувшись. Он по-светски поклонился Грибоедову, избегая его взгляда: - Поздравляю вас. Грибоедов вышел. Было очень темно, черно, и в черноте - --------------------------------------(1) Что? (фр.) лагерь шевелился, мигали фонарики, тлели ночные разговоры, шепот, дымилась махорка... По холмам колебалось что-то, как редкий лес от ветра. Деревья? Всадники? Граната решила сомнения. Это была конница, и она рассеялась. И эта легкость, эта зыбкость встревожила Грибоедова. Мальцов спал в палатке. Доктор хлопотал над чемоданом и сразу же попросил Грибоедова отпустить его: на десятой версте открылась чумная эпидемия, не хватало врачей. Доктор Мартиненго получил донесение.