Надо сказать, что на Японии всё ещё сказывается её относительная молодость. Правда, возрасту государства могут позавидовать почти все державы мира. Даже одна императорская династия правит здесь, не меняясь, около Двух тысяч лет. Это своего рода рекорд (побитый только легендарной генеалогией императоров Эфиопии: правитель её Хайле-Селасие I происходит, как утверждают, по прямой линии от союза между библейским царём Соломоном и Царицей Савской, — его роду тридцать веков).
Но древняя империя стала современным государством всего сотню лет назад. До того её границы были практически закрыты для иностранцев да и для самих японцев, лишённых возможности ездить в чужие земли.
Стремительна создав у себя современнейшую промышленность, Япония сохранила в быту много пережитков феодализма и даже первобытно-родового строя. Это подавление инициативы, ограничение её чрезвычайно узкими рамками — бесспорно один из таких пережитков. Помните, что мы говорили о полной несвободе человека в родовом обществе? Инициатива — это же ведь и есть проявление свободы!
Но если законы, по которым человеку выставляется «оценка за поведение», и сегодня не везде одинаковы, то что же было раньше! Какой-нибудь воин с Борнео мог цениться окружающими прежде всего по количеству собранных в его хижине черепов убитых врагов. Индейцы, герои Купера, гордятся числом висящихна их поясе скальпов. Варварство... Но при дворе французских королей XVI века прославляются дуэлянты.
Один из героев повести Проспера Мериме «Хроника времён Карла IX» рассказывает другому:
«Заправский дуэлянт — это доведённый до совершенства светский человек, который дерётся на дуэли, если другой заденет его плащом, если в четырёх шагах от него плюнут или по всякому другому, столь же основательному поводу».
Конечно, для дуэли требуется мужество, и один советский поэт даже вздохнул как-то по «шпаге чести», с помощью которой можно помешать нахалу пролезть без очереди.
Но по сообщению того же Мериме: «По всей Франции, из конца в конец, чрезмерная чувствительность приводила к самым мрачным последствиям, и по среднему подсчёту за царствование Генриха III и Генриха IV дуэльное поветрие стоило жизни большему количеству знатных людей, чем десять лет гражданской войны».
Такая драчливость, если не считать последствий, очень напоминает нынешние отношения в каком-нибудь не очень дружном классе, где наибольшим авторитетом пользуется самый большой драчун.
С приходом капитализма всё важнее для окружающих становится богатство человека. Недаром именно в США, классической стране капитализма, о человеке говорят: «Он стоит столько-то долларов». И самый искренний комплимент девушке прозвучит так: «Вы выглядите на миллион долларов».
С капитализмом самые богатые приходят к власти. Даже если не сами они становятся министрами и президентами, то могут решать, кто будет президентом или министром.
С нашей точки зрения, во главе страны должны стоять самые умные, хорошие и знающие люди. При капитализме об этом хотя бы говорят — пусть чисто формально.
Феодализм считает, что право на власть определяется только происхождением человека. Сын короля становится королём, сын графа — графом, сын крепостного — крепостным.
И столько сот лет знатному происхождению приписывались всевозможные достоинства, что даже в нашем языке слово «благородство» — высокий комплимент, хотя к родословной человека оно не имеет уже никакого отношения.
В первобытном же обществе бывало по-всякому. Этнографы знают племена, где должность вождя уже наследственна, хотя до феодализма этим племенам ещё далеко. Знают и другие племена, где фактическим вождём становится лучший охотник или самый мудрый и опытный земледелец. У них есть чему поучиться, пусть они и руководят. Хорошо? Да. Кое-где вождём становится человек, лучше других знающий предания племени, колдун, просто хороший оратор, наконец. А в Африке известно племя, где вождями делали непременно далеко не самых умных людей — людей, лишённых инициативы. Здесь считали, что ум только повредит, поскольку задача вождя — лишь сохранять в племени старое. Разве такой подход не перекликается с японским отношением к инициативе?
И, наконец, были племена и даже государства, где убийца вождя (князя, царя) автоматически занимал его место.
Хорошие качества — храбрость, мужество, воля. Но разные народы и в разное время по-разному представляли себе доказательства воли и мужества.
Вот в испанских балладах о Сиде оскорблённый врагом старик связывает своим трём сыновьям руки и начинает издеваться над юношами. Двое просят милости, один (в будущем Сид, Сид — это прозвище) угрожает отцу. Отец восхищён третьим, ему доверяет он свою месть. Сид проявил в трудную минуту мужество?
Но в Китае и Японии сочли бы, что именно он оказался трусом, не выдержал испытания. Отцу следовало повиноваться без намёка на сопротивление.
В Европе — и на Руси — издавна поэтизируют сопротивление молодых людей браку по воле родителей. Юноша и девушка проявляют волю и мужество, сопротивляясь деспотизму матери и отца. Отважный Ромео, мужественная Джульетта — близкие и знакомые нам герои. Но даже во многих современных японских романах и фильмах истинно мужественный герой — тот, кто подчиняется в таком случае чужому желанию.
Всадница выпала из седла, застряла ногой в стремени, её волочит взбесившаяся лошадь. Хорошо или плохо оказать ей помощь?
Это совсем не смешной вопрос, потому что если дело происходит, например, в Испании в XVIII веке, а неудачливая всадница — королева, то спасти её — преступление.
Десятки присутствовавших при трагическом происшествии испанцев не сдвинулись с места. Зато два французских офицера отважно бросились на помощь и освободили королевскую ногу от стремени. А потом им пришлось срочно спасаться бегством. Бегство, собственно говоря, дозволили намеренно: не хотелось казнить отважных иностранцев и на дворе стоял просвещённый XVIII век. Буква же закона требовала смерти за прикосновение к ноге королевы.
А на острове Фиджи в прошлом веке по очень похожему поводу съели английского миссионера. К этому времени, собственно, фиджийцы успели почти отказаться от людоедства, и к миссионеру они относились совсем неплохо. Но невежественный англичанин вздумал из чистой любезности причесать своей гребёнкой местного вождя. Между тем волосы вождя были табу — запретны — для чьего бы то ни было прикосновения. Нарушитель табу подлежал смерти и съедению...
Плюнуть в лицо — смертельное оскорбление. Но есть (вернее, были) племена, у которых такой плевок служил приветствием. Вы оскорбите хозяина, не сняв шапку в московской комнате, но упаси вас аллах скинуть шапку в доме правоверного мусульманина.
На Борнео есть племя, в котором юноша раньше мог жениться только после того, как убьёт своего первого врага. А у племени тода в Индии, как мы видели, убийство — не просто страшный, несмываемый грех, но невероятное, немыслимое событие.
А вот примеры несравненно менее яркие, зато из жизни, нас окружающей. Хорошо ли подавать руку первым?
Девочка первой подаёт руку мальчику. Мальчик (юноша) должен ждать, пока руку ему подадут. Пустяк, конечно, а всё-таки и тут надо заранее знать, как поступить. Здравый смысл ничем не поможет.
У «хорошо» много форм: человек может поступить правильно, вежливо, деликатно, мудро, отважно, героически. У «плохо» — тоже. Можно сделать ошибку, допустить проступок, совершить преступление.
И в оценке всех поступков, дурных и хороших, мы, по существу, руководствуемся не столько собственным умом и собственным опытом, сколько умом и опытом сотен предшествовавших поколений. Этот опыт сконцентрирован в томах уголовных и гражданских кодексов, в правилах вежливости, в обычаях и привычках. Каждый из нас — тоже средоточие этого опыта, хотим мы этого или нет. И, может быть, совестью называется то, что следит внутри нас за нашим следованием этому многосотлетнему опыту.
МЕРА ГНЕВА
Есть на свете книга, которую чтил даже малопочтительный Остап Бендер. У неё красивое имя — «Уголовный кодекс». В этой книге есть статьи, какие даже самые дотошные историки не отыщут в старинных сводах законов. Потому что до появления на карте мира СССР нигде на планете не было, скажем, социалистической собственности. Но есть в Уголовном кодексе и дополняющих его других юридических установлениях пункты, от которых можно провести длинную-длинную линию в прошлое.
Чтобы далеко не ходить, вспомним наши законы о тунеядцах. Их отправляют подальше от крупных центров, привлекают к принудительному труду... Но ничуть не лучше поступали с тунеядцами во многих городах Древней Греции. Каждый год должны были граждане большинства древнегреческих полисов, городов-государств, сообщать, на какие доходы они живут. А если кто-то не мог дать убедительных объяснений, его изгоняли, лишали гражданских прав. Такого человека подозревали во всяческих преступлениях, его окружало презрение общества, проявлявшееся весьма ощутимо. Мало того, отъявленного бездельника — во всяком случае, так было записано в законе — не спасало от осуждения за лень даже богатство.
