Сударый не заметил, как очутился в кресле, читая с позабытой в руке и уже погасшей трубкой. Не заметил он, и как уснул, удерживая журнал и продолжая читать даже во сне. Понятное дело, во сне текст был совершенно бесполезным, хотя и увлекательным – научная статья превратилась в лихо закрученный детектив о похищении волшебного камня, который то появлялся, то исчезал по собственной прихоти; это повествование по-прежнему обрамляли гравюры с жутковатыми круглоглазыми личинами.
Глава 7,
в которой де Косье неожиданно помогает Сударому и мы наконец-то видим Ухокусая
Ум Сударого был закален занятиями научными, но отнюдь не детективными, и поэтому в настоящем положении он, хотя ни на минуту не переставал думать, никак не мог выстроить уже имевшиеся в его распоряжении факты в какую-то целостную картину. Чутье подсказывало ему, что он уже знает нечто важное, однако к анализу фактов и наблюдений примешивалась потребность истолковать мотивы и поступки разумных, например, Свинтудоева и де Косье, и, возможно, именно по этой причине мозг Непеняя Зазеркальевича пасовал перед задачей.
Подспудно Сударый догадывался, что на детективном поприще ему делать нечего, но, поскольку ничто разумное ему не было чуждо, а разум, как известно, слаб и ему нередко errare est[2], утром детективное направление мысли неожиданно одержало решительную победу (должно быть, пока сознание еще толком не пробудилось), и Сударый решил пойти к мсье де Косье.
Первым делом нужно было убедиться в отсутствии слежки. Ночью, говоря с Персефонием, он изрядно сгустил краски, рассчитывая успокоить Ухокусая, который, без всякого сомнения, должен был слушать беседу, преувеличенным рассказом о его могуществе. Правду сказать, теперь, на свежую голову, хитрость представлялась не такой уж удачной и даже начинало казаться, что таинственный призрак может обладать еще большими силами и способностями, чем Сударый сумел вообразить.
Однако отступать он не собирался (возможности к тому все равно не предвиделось), а значит, оставалось только следовать зыбкому плану, составленному на усталую голову.
Покончив с утренними процедурами, он спустился вниз. Вереда жаждала услышать о результатах вчерашней экспедиции, однако Непеняй Зазеркальевич ограничился тем, что поблагодарил ее за заботу о доме, и стал одеваться для выхода, предоставив рассказ о последних событиях упырю.
– Мне предстоит важная встреча, – сказал он. – Есть новая идея, хочу поскорее ее проверить. Кстати, Персефоний, ты сделал новые пластины?
– Да, всего час, как закончил.
– Отлично. Перенеси их в студию и подготовь к съемке оба аппарата, думаю, нам понадобится делать снимки с наибольшей возможной скоростью. Будь внимателен: номера два и четыре не требуют призматического объектива, только специальных заклинаний при настройке, поэтому их можно будет использовать в «Даггер-вервольфине», а остальные пластины – только в «Зените». Сделай это прямо сейчас, а потом уже расскажи все Вереде.
Собирался Сударый неторопливо, тщательно следя за тем, что и где у него лежит в карманах, стараясь не упустить из внимания ни одной мелочи. При этом он тянул время – спрашивал у Вереды про учебу, потом пересказал свой сон и поинтересовался, что он значит (астрологический календарь подтвердил, что для его знака сегодняшние сны являются вещими, но разгадать его девушка не сумела). Наконец из студии вышел Персефоний.
– Вы еще не ушли? Если я ничего не напутал, все готово к съемке.
– Кристаллы! – воскликнул Сударый. – Совсем позабыл про них. Достань, пожалуйста, тот набор, который я брал в поездку, а я покажу, как их расставить.
Упырь открыл футляр и, руководствуясь указаниями оптографа, закрепил световые кристаллы в держателях.
– А теперь, – сказал Сударый, – снимай меня.
Персефоний усмехнулся, оценив замысел, и приступил к работе. Непеняй Зазеркальевич взопрел в зимней одежде, но стойко выждал, пока не был сделан последний снимок.
– Отлично. Теперь проявляй их, а я пошел.
Он быстро вышел из ателье, ни к чему не прикасаясь, за исключением дверной ручки. Теперь он мог быть уверен в одном из двух: либо Ухокусай, притаившись где-нибудь на нем, попал в кадр, либо, если загадочный призрак раскусил хитрость, он в кадр не попал, но зато и присоединиться к Сударому у него теперь едва ли была возможность. Молодой оптограф больше надеялся на первое, для чего и говорил о важной встрече и новой идее.
Второй вариант выглядел не столь надежным – все-таки в исключительном проворстве Ухокусая сомневаться не приходилось. Что, если он спокойно покинул Сударого до первого снимка и вернулся, когда был сделан последний, скажем, банально отведя глаза или пользуясь какой-нибудь невидимостью? Думать об этом не хотелось, потому что тогда охота на призрака становилась совершенно безнадежным занятием.
Впрочем, оптосессия была всего лишь мерой предосторожности, главные надежды Непеняй Зазеркальевич, охваченный сегодня духом детективного авантюризма, возлагал на разговор с де Косье.
Для начала он направился в «Обливион». Как ни странно, сегодня там разговаривали очень мало, зато все внимательно читали. Привычно заказав «Вести Спросонья», Непеняй Зазеркальевич сразу обнаружил причину всеобщего интереса: на первой полосе была размещена статья, развенчивающая ранее отрицаемую газетой «свинтудоевскую панику». Оказывается, вчера вечером примерно в то время, когда к месту аварии скрепа прибыли ковролетчики-спасатели, полиция арестовала группу молодых разумных, которые смущали покой спросонского общества возмутительным занятием: используя различные хитрости, они кусали прохожих за уши, способствуя, таким образом, распространению самых нелепых слухов.
В череде «неслыханных выходок», с особенным возмущением указывала газета, принимали участие, кроме двух «несовершеннолетних оборванцев из семьи гоблинов-грузчиков», сын губернского судьи, студент, который минувшим летом стал причиной шумного скандала, ибо вернулся из столицы упырем, а также сын и племянник почтмейстера. Однако истинным вдохновителем компании юных хулиганов оказался призрак молодого ковролетчика, погибшего три года назад из-за страсти к лихачеству.
За исключением новообращенного упыря, никто из компании не был доселе замечен в чем-то особенно предосудительном. Дух ковролетчика, устроившийся инструктором в школе летунов, вообще прославился своими трезвыми взглядами и требовательностью в отношении правил воздушного движения. Один из «несовершеннолетних оборванцев» прилежно учился в вечерней школе. Племянник почтмейстера был помолвлен с благовоспитанной барышней и денно и нощно зарабатывал в дядиной конторе хорошую репутацию.
На вопрос, что свело их вместе и толкнуло на путь нарушения общественного порядка, задержанные ответили на разные лады примерно одно и то же: захотелось пошутить.
Наказание шутникам грозило строгое. Гоблинам ввиду невысокого социального положения надлежало провести год на общественных работах. Чиновничьи родственники рисковали попасть в солдаты. Предугадать наказание для призрака никто не брался, упоминали только, что до суда он просидит в бутылке, запечатанный, как джинн.
Кроме того, было уже известно, что судья и почтмейстер изъявили намерение подать в отставку.
Вторая полоса «Вестей» была отдана гневным отзывам видных горожан. Оставалось только гадать, как ухитрились журналисты собрать их мнения для утреннего выпуска…
– Здорово живешь, Непеняй! У тебя не занято? – раздался голос рядом.
К Сударому подошел давний знакомый его, Кроличков Прыгун Поскокович, друг детства, ныне служивший в управе градоправителя. Он глядел так, словно сиял внутренним светом и знал об этом. Усевшись на стул рядом, указал на газету и спросил:
– Читал? До конца?
Сударый заглянул в конец второй полосы и обнаружил, что цепочку авторитетных мнений замыкает именно Кроличков.
– Сам еще не пришел, – пояснил Прыгун Поскокович, – так я за него и высказался. Натурально каждое слово от его имени, но как сказал-то! Ты обратил внимание, как сказано?
На взгляд Сударого, сказано было посредственно. «Имея в виду добрую славу нашего города, а говоря шире – и нашей губернии, и всего необъятного отечества нашего, если уж совсем широко говорить… В наши дни, когда стараниями отцов города повсеместно внедряется, всемерно насаждается и неуклонно расширяется сеть образовательных, образовательно-оздоровительных и образовательно-досуговых, а говоря шире, вообще социально значимых…»
– Теперь вот по делам бегаю, – заказав себе кофе, сообщил Кроличков. – Но когда из управы убегал, уже говорили, что сам сомлел, когда прочитал. И как тебе?
Отвечать прямо не хотелось, чтобы не обижать разумного, и Сударый сделал вид, что понял вопрос иначе:
