Хабаровска ясно показалось в цветах возле самых рельс. Потом… прошла одна ночь в стремительном беге курьерского поезда прямо на юг, и в эту одну ночь езды по Уссурийской долине узоры растений и самый воздух переменились ещё больше». Ещё: «Всю ночь шёл дождь, и настоящий, а не то, что мы, приезжие, здесь принимаем за дождь… Как трудно здесь быть сельским хозяином! Там, в недрах страны, почти всегда мы можем накануне сказать, какая завтра будет погода… Здесь на дню семь пятниц, приезжий человек после нескольких усилий понять что-нибудь опускает руки и обращается за советом к китайцу».
На подъезде к Владивостоку: «…Солнца уже не было там и моросило из тумана что-то среднее между дождём и росой: бус, как называется это моросиво на Камчатке и других тихоокеанских островах. Из-за этого буса не было особенной радости при встрече с морем…» Во Владивостоке бытует особое, хотя нечасто теперь употребляющееся слово для обозначения этого туманодождя: «чилима́». Отметим здесь же, что Камчатку Пришвин записал в острова.
Поезд прибыл во Владивосток 18 июля. В Приморье Михаил Пришвин проведёт более трёх месяцев – пробудет здесь до 29 октября[320]. 58-летний писатель (как раз на 58-м году ушёл из жизни Владимир Арсеньев, о котором в это время Пришвин неизбежно думал) совершит около двадцати поездок: Майхе, Посьет, мыс Гамова, Сидеми, Песчаный…
Михаил Пришвин объехал весь юг Приморья – от острова Путятина, где он любовался лотосами Гусиного озера (мимоходом заметив: «Величие моря делает эти озёра и лагуны жалкими и нечистоплотными лужами»), до острова Фуругельма, где знакомился с песцовой зверофермой. Фотографировал, изучал тайгу, оленеводческие хозяйства. Во Владивостоке встречался с лесоводами, охотниками (в том числе с руководителем рыбных промыслов, писателем Трофимом Борисовым – знакомым Арсеньева и Фадеева), посещал Ботанический сад на Океанской, лисятник на Седанке. Делал панорамные снимки города с Орлиной и Тигровой сопок, посетил китайский театр…
Пожалуй, самое сильное впечатление на писателя произвёл нынешний Хасанский район на крайнем юго-западе Приморья с живописными бухтами, сопками, распадками. Здесь Михаил Пришвин не раз переживал настоящие озарения. В Табунной пади (близ нынешнего Безверхова) записал: «Лучшее в моём путешествии были эти встречи с морем в одиночестве среди пустынных гор и дико распавшихся скал. И тут, у края земли, возле белого кружева солёной воды, среди ракушек, морских звёзд и ежей и сюрпризов моря человеческого (сколько бочонков!), на твёрдой земле тут лучше всего: тут вся трагедия мира, тут всё, и в этом огромном я тоже живу».
В этих же местах он увидел знаменитый «камень-сердце», который позже описал в повести «Женьшень»: «У самого моря был камень, как чёрное сердце. Величайший тайфун, вероятно, когда-то отбил его от скалы и, должно быть, неровно поставил под водой на другую скалу; камень этот, похожий своей формой на сердце, если прилечь на него плотно грудью и замереть, как будто от прибоя чуть-чуть покачивался. Но я верно не знаю, и возможно ли это. Быть может, это не море и камень, а сам я покачивался от ударов своего собственного сердца, и так мне трудно было одному и так хотелось мне быть с человеком, что этот камень я за человека принял и был с ним как с человеком. Камень-сердце сверху был чёрный, а половина его ближе к воде была очень зелёная: это было оттого, что когда прилив приходил и камень весь доверху погружался в воду, то зелёные водоросли успевали немного пожить и, когда вода уходила, беспомощно висели в ожидании новой воды… Я лёг на камень и долго слушал; этот камень-сердце по-своему бился, и мало-помалу всё вокруг через это сердце вступило со мной в связь, и всё было мне как моё, как живое. Мало-помалу выученное в книгах о жизни природы, что всё отдельно, люди – это люди, животные – только животные, и растения, и мёртвые камни, – всё это, взятое из книг, не своё, как бы расплавилось, и всё мне стало как своё, и всё на свете стало как люди: камни, водоросли, прибои и бакланы, просушивающие свои крылья на камнях совершенно так же, как после лова рыбаки сети просушивают…»
«Всё на свете стало как люди» – явная отсылка к Дерсу.
«Есть такие сентябрьские утренники в Приморье, когда не мороз, а только первая прохлада с росой и строгостью после звёздной ночи согласует силы природы в творчестве роскошно цветистой, сказочно прекрасной и, вероятно, единственной по красоте в мире осени – приморской осени», – записывает очарованный странник.
Когда Михаил Пришвин пишет о городе – в данном случае о Владивостоке – интонация сразу меняется: «Доски из тротуара повыбраны, легко ночью сломать ногу. Выбирают доски на топливо, потому что угольный кризис, а кризис, потому что рабочие-китайцы забастовали… Приходится идти не деревянным тротуаром, а шевелить ботинками камни». Тема дорожного покрытия появляется и в другой записи. Мостовая на центральной улице Ленинской (ныне Светланская) оказывается уложенной плитами с разорённого кладбища: «Сегодня шёл по улице Ленина (около Версаля), и вдруг мне как будто буквы какие-то явились на камнях мостовой, я, остановился и действительно увидел буквы, а рядом были целые слова, вырезанные на камне: “Упокой, Господи!” и через несколько камней: “прах Зинаиды Ивановны”». Ещё: «…Нашёл я… половину имени своей невесты, которую когда-то потерял в сутолоке жизни и потом долго искал с ней встречи. “А что если это действительно она?” – подумал я, и последовали дальше воспоминания: как ссорились мы с ней из-за рабочего движения и грядущей революции, я был революционер, она целиком была против рабочих… и даже нарочно затыкала нос, если рабочий входил в трамвай. Я бессилен был объяснить ей, что при вере в новое будущее человечества исчезает запах и грязь рабочего человека, что не в этом дело. И вот, мне казалось теперь, опять наш спор продолжался (я говорю ей, это виноваты китайские каменщики), и обрывок её имени, перенесённый с Покровского кладбища на мостовую, упрекает меня, гражданина рабочей социалистической республики: довольно, мол, пора и тебе на мостовую рядом с возлюбленной».
Владивосток показался писателю городом непостоянным, не уверенным в себе: «Владивосток населялся всегда людьми временными, приезжавшими, чтобы скопить себе некоторую сумму на двойном окладе и уехать на родину. Помимо своего расчёта некоторые застревали тут навсегда, другие ехали на родину и тоже помимо расчёта возвращались сюда. И оттого в городе нет устройства в домах и возле домов крайне редки сады. Впрочем, не только люди были временные, но и сам город, как маленький человек, жил неуверенный в завтрашнем дне: сначала дрожали, что порт перенесут куда-то в Посьет, а когда устроился богатый порт и маленький человек уверился в постоянстве
