Читаем без скачивания Догмат крови - Сергей Степанов

Известие произвело сенсацию. Нижегородский губернатор Хвостов имел репутацию оголтелого черносотенца. Все знали, что Хвостов во время аудиенции во дворце нацепил на мундир серебряный «Конек-скакунок» — значок Союза русского народа с фигурой Георгия Победоносца на коне. Выходит, пришло время черносотенцев.

— Да уж! — потрясенно заметил один из журналистов. — Если назначат Хвостова, так и Столыпина-вешателя, пожалуй, вспомнишь добрым словом. То-то у него в последние месяцы нелады с крайне правыми!

— А куда теперь отправят Столыпина, ведь ему еще нет пятидесяти? Послом в Париж или наместником на Кавказ?

— Может, в Париж, а может, подземным ходом в Могилевскую губернию, — загадочно сказал редактор, покидая комнату.

Журналисты знали, что к его словам следовало отнестись с полной серьезностью. Редактор поддерживал связь с Троцким, присылавшим корреспонденции в «Киевскую мысль» и с другими деятелями революционного подполья. Видно, террор вновь поднимает голову после короткого затишья, вызванного разоблачением Азефа. Однако до сих пор ни одно из десяти покушений на Столыпина не увенчалось успехом. Об этом и зашел горячий спор.

— Глупости все это, — авторитетно заявил рослый хроникер. — Сколько мы видели террактов, сколько боевиков сложили головы: Роза Рабинович, Бэлла Лапина, Фейга Элькина, Лейба Либерман, Мария Климова, Карл Трауберг. Однако Столыпин словно заколдованный. К тому же в Киеве для охраны Николашки приняты чрезвычайные меры. Приехал генерал Курлов, с ним куча охранников, в том числе полковник Спиридович, звезда политического сыска. Нет дома, где бы не квартировал тайный агент. Чердаки всех зданий по маршруту следования свиты забиты и опечатаны. Домовладельцев обязали подпускать к окнам только людей, лично им известных. Киевская охранка ликвидировало все подполье. Кулябко, сволочь, старается, ему обещано повышение и перевод в Питер. Черносотенцы организовали добровольную охрану численностью в десять тысяч человек и поклялись на версту не подпустить к Николашке ни одного интеллигента в пенсне.

— Таки я готов биться об заклад, шо подойду к царю на сажень, — объявил Ордынский.

Это самоуверенное заявление было встречено общим смехом. Рослый хроникер обнял Ордынского:

— Точно, именно тебя и пропустят, посмотрят на твою физиономию и скажут: надобно непременно пропустить. В Киеве пятая часть населения — евреи, но царю никто на глаза не попадется. На парадный спектакль евреям выделили всего два билета — Бродскому и Гальперину. Всех остальных толстосумов велено попридержать. Это им урок, мол, пусть вы хозяева города, а для батюшки-царя вы ничто. Так что, мил человек, и не суйся, а то изобьют тебя до полусмерти, собирай тебе потом на лечение.

— Спорим на дюжину шампанского, — упрямился Ордынский.

— Сначала отдай за пиво, что я тебе третьего дня выставил. И вообще, надоел. В угол, неразумный отрок, в угол, — Пугач толкнул Ордынского к порогу, у которого стоял Бразуль.

Ордынский, кусая губы от досады, пожаловался другу:

— Видал, як он меня! Здоровый, черт, а в башке пусто. Испугался пари. Или я дурень, шобы болтать зря? Добровольная охрана — подумаешь, большое дело! Если хочешь знать, в эту охрану записались все фартовые ребята с Лукьяновки и Куреневки. Или ты воображаешь, шо они царя собрались защищать? Таки их это волнует як прошлогодний снег. Они торгуют пропусками. Хочешь на открытие памятника, хочешь на ипподром — хоть в литерную ложу. За четвертной я к царю на вытянутую руку подойду, а за полсотни они, пожалуй, мне его на дом на веревочке доставят. Нет, серьезно! Хочешь, я тебе устрою удостоверение члена добровольной охраны? Сыщики тебе козырять будут. Кстати, о сыщиках, — вспомнил Ордынский, — тебе телефонировал какой-то Кушнир, сказал, шо по поручению начальника сыскной полиции. Очень нервничал, передал, шо будет ждать до двух часов в пивной на Галицком базаре.

— Ах, черт! Что же ты раньше не сказал? — выругался Бразуль.

Он быстро выбежал из редакции, вскочив в первую попавшуюся извозчичью пролетку, и велел гнать на Галицкий базар. Репортер знал, что телефонный вызов был связан с делом Ющинского. Начальник сыскной полиции Мищук уже намекал, что близок к обнаружению сенсационных улик, и обещал предупредить его раньше других журналистов. Кушнир, телефонировавший в редакцию, был мелким скупщиком краденного и полицейским осведомителем.

А вот и знакомая пивная, куда Бразулю время от времени доводилось наведываться, чтобы разнюхать кое-какие подробности для криминальной хроники. Вдоль стены были устроены дощатые загоны, обклеенные розовыми обоями. Они назывались отдельными кабинетами и закрывались линялыми занавесками. Бразуль проворно спустился по лестнице. Навстречу ему попался половой в засаленной рубахе.

— Эй, любезный! — обратился к нему репортер. — Меня ждет один господин.

— Не бачил.

— Он должен был назвать мое имя и отчество: Степан Иванович.

— Так бы сразу и сказали. Один клиент наказал проводить до него Степу.

— Веди, — приказал Бразуль, с досадой подумав, что какой-то паршивый полицейский осведомитель называет его Степой.

Половой ткнул пальцем в одну из клетушек. Бразуль подошел к занавеске и деликатно кашлянул. Изнутри раздалось:

— Entrez!

Бразуль переступил порог, недоумевая, чего это Кушниру вздумалось щеголять французским? При коптящем огне керосиновой лампы было плохо видно. Темная фигура поднялась из-за стола, заговорила срывающимся фальцетом:

— Товарищ Степа? Из Парижа? Здесь можно объяснится спокойно, никто не услышит. Хочу сразу предупредить, что я абсолютно отметаю претензии, предъявленные товарищами из «Буревестника». Кассы Борисоглебской группы анархистов я не растрачивал, они сами запутали все счета. Наум Тыш напрасно клевещет, будто я выдал его полиции. Его выдал или Рафул Черный или «Бегемот», то есть Нейдорф, а настоящая его фамилия, кажется, Левин, он из Минска. В крайнем случае, если товарищи мне не верят, я могу покинуть Киев. Что вы сказали? Извините, не вижу вашего лица.

Дрожащие руки подкрутили фитиль в лампе, и Бразуль с удивлением увидел, что перед ним стоит не Кушнир, а какой-то молодой человек. Где он его видел? Ах, да! В буфете окружного суда за одним столиком с адвокатом Марголиным в тот день, когда был арестован Бейлис. Точно! Адвокат Марголин еще представил своего собеседника как внука известного еврейского беллетриста. Только тогда он был вялым и равнодушным, а сейчас буквально дергался от нервного напряжения.

Между тем молодой человек изумленно воззрился на репортера сквозь золотое пенсне, еле державшееся на влажной от испарины переносице.

— Вы из «Буревестника»? Я вас безусловно видел. Вы учились в Мюнхене?

— Нет, вы обознались, — объяснил Бразуль, — нас познакомил Арнольд Давидович. Я сотрудник «Киевской мысли».

— Газетчик! — в ужасе отпрянул молодой человек. — Что я наделал, теперь каждая собака узнает! — он схватился за голову и выскочил из кабинета.

«Однако, внук беллетриста провокатор! — брезгливо подумал Бразуль. — Надо предупредить анархистов. Впрочем, там такая публика, что провокаторством никого не удивишь». Бразуль крикнул полового и начал ему выговаривать:

— Куда это ты, любезный, меня привел? Я ищу встречи с другим господином. Ты должен его знать, это Кушнир…

— Так бы сразу и казали, — обиделся половой. — А то господин, господин! Казали бы, шо лягавый ждет. Вин у першем нумере.

Репортер пересек коридор, отодвинул занавеску и едва не столкнулся с Кушниром.

— Наконец-то, — зашепелявил Кушнир. — Я уже решил ждать вас только одну маленькую минуточку. Едем скорее, на Юрковице отрыты важнейшие улики. Берем извозчика без торга.

Пока они тряслись на пролетке, Бразуль успел выведать кое-какие подробности. По словам Кушнира, из тайника на склоне горы были извлечены одежда Андрея Ющинского и швайки, орудия убийства.

— И не только это, — загадочно прибавил осведомитель. — Ну, да там увидите. Теперь ясно, что убийство совершено Веркой Сибирячкой и ее шайкой. Верка, тысяча болячек ей в подарок, нарочно подделала под ритуал. Хотела вызвать, упаси Бог, погром, чтоб ей не было покоя ни на том свете, ни на этом

— Доказательства верные?

— Вернее не бывает. У меня в другом сомнение, — Кушнир шмыгнул носом. — Не отмазали бы меня от награды? Мне Мищук посулил пятьсот рублей, но ведь я должен поделиться с наводчиками. Хотя, скажу откровенно, если я проверну это дельце, не сглазить бы, я таки обойдусь без полицейской подачки. Добрые люди щедро отблагодарят. А как заведутся у меня гроши, сейчас же открою агентство знакомств. Знаете, какие капиталы заколачивают на этом деле, нам бы с вами так жить! Если проехаться по селам, набрать свеженьких шикс, отмыть их, приодеть, причесать, то на гривенник запросто выручишь целковый. Удесятерю капитал, женюсь, жинка нарожает деток, отдам их в гимназию, стану уважаемым балбостом, — Кушнир мечтательно прищурил черные маслянистые глазки.