местах не обитают.
Подивившись названию деревни, я впервые в жизни взял в руки охотничье ружье.
— Познакомься, это два наших егеря. Баркаш и Макаш.
Два угрюмых бородатых типа в валенках и телогрейках стояли в сугробе и ждали.
— А это Василий, наш проводник. Он же знатный экскурсовод-краевед из общества «Память».
Передо мной стоял длинноволосый отрок, почему-то похожий на молодого Распутина до его дружбы с Николаем II.
— Здорово, Невзор! — сказал Василий, обнимая знакомого на лицо парня из нашей компании. — Давненько не виделись. Разве что по телевизору на тебя смотрю не нагляжусь.
— Да я сейчас всего двенадцать раз в день мелькаю. Да и то по восьми каналам. Зажимают, еврейские падлы. — Невзор зло сплюнул и вскинул телекамеру на плечо. Значит, и здесь будет снимать.
Я осмотрел компанию. Трое в пыжиковых шапках. Значит, бывшие работники ЦК. Двое в дубленках. Значит, из торговли. Двое в черных очках и дубленках. Значит, из искусства. Один в рясе. Значит, из КГБ.
В сторонке стоял приехавший на «Вольво» самостоятельно «новый русский».
— Кто это, Федька?
— Академик Корч. Главный антисемит Советского Союза.
— Надо же!.. А я и не знал, что есть такое звание.
— Это не звание, — объяснил Федька. — Это призвание.
— А академик он каких наук?
— Никаких. Самозванец.
— Как так?
— А вот так. Провозгласил Академию Черной Сотни — АЧС — на самом деле неограниченное товарищество с ограниченной ответственностью, богатейшая, между прочим, организация, и стал ее Почетным Председателем.
— А раньше кем он был?
— Кто?.. Корч?.. Да обыкновенный антисемит-надомник.
— Интересные у вас люди, — на всякий случай похвалил я. — Все как один.
— И один, как все. Жаль, сегодня дядьки Прохана нет. Вот классный мужик.
— А это кто еще такой?
— Писатель.
— А что он написал?
— Он написал, что слово «Европа» — пархатое, оно не случайно начинается и на три буквы и также не случайно кончается. А больше и не надо, — только и успел сказать Федька, потому что в это время заиграла труба и ударил царь-колокол.
— Отряд, стройся! — крикнул то ли Бар каш, то ли Макаш.
— Смирррно!
Да я и так присмирел. Больше всего меня удивили военные команды. Вроде бы охота, а на самом деле война.
— Василий, ты идешь в разведку. Невзор заходит с тыла, а Корч ведет своих людей в лоб и с фланга, — услышал я голоса полевых командиров. — Водочку разлить. Знамя вынести. Патронов не жалеть.
В тот же миг я увидел, как на ветру волшебно заколыхалось черное знамя. Вспыхнула сигнальная ракета. Где-то вдали застрочил пулемет. Ухнула гаубица.
— По кому стрельба? — спросил я. — Что-то не вижу ни одного Рабиновича.
— Противник прячется в лесу. Но деться ему уже некуда. Везде наши люди.
Многоголосое «ура» прокатилось по фронтам. Лес горел, как в кино.
Наша гвардия под командованием ефрейтора Веденко, нацепив свастики, пошла в победоносный поход на деревню Жидки.
…Вечером мы все сидели у костра и в честь победы ели шашлыки с мацой, тут как раз откуда ни возьмись появился невоевавший дядька Прохан. Он сказал:
— Поздравляю вас с победой, товарищи!
За что тут же был награжден боевой наградой за старые успехи в борьбе с новыми Рабиновичами. Ветеран благодарно принял орден.
Я окинул глазом наши ряды. Федьки не было. Неужели убили, морды?
Нет, он лежал в кювете. Я бросился к нему:
— Федя… родной… ты ранен?
Он пробормотал мне в ответ что-то нечленораздельное. Значит, пьян. Значит, жив!.. Значит, мы еще поохотимся!..
Мы обнялись по-братски. И поцеловались по-мужски.
На следующий день, когда мы все вернулись домой, я спросил Федьку:
— Федя, а что, эти Рабиновичи… я их, правда, ни одного не видел… сами сдались или как?
— Не, — сказал Федька, — ты что, дурак, не понял, что их там и не было?..
— Как не было?
— Все Рабиновичи давно уехали в Израиль.
— А на кого же тогда шла охота?
— На воображаемого врага. Это была тренировка. Вроде маневров, понимаешь?
Я все понял, конечно… Однако до сих пор никак понять не могу: если маневры, зачем тогда лес сожгли?.. Прекрасный русский лес…
1996
День смеха
Ящичек открыли.
На дне лежала медная позеленевшая пластинка с надписью: «Этим полукреслом мастер Гамбс начинает новую партию мебели. 1865 г. Санкт-Петербург».
Надпись эту Остап прочел вслух.
— А где же брильянты? — спросил Ипполит Матвеевич.
И. Ильф и Е. Петров.
«Двенадцать стульев», глава XXXIII, стр. 308, т. I.
Собр. соч., Москва. 1961, ГИХЛ
Итак, юбилей. 101 год двенадцати стульям. Да-да, тем самым, настоящим, которые из дворца, которые ореховые, эпохи Александра Второго, производства мастера Гамбса, на гнутых ножках…
В этот день весь мир был весел и красив, как Остап на свадьбе с мадам Грицацуевой.
Но кончилось все очень обыкновенно.
…Утром вместе с газетами я вытащил из своего почтового ящика небольшой конвертик, проштампованный столь густо, что было не разобрать обратного адреса, со следующей запиской внутри:
«Уважаемый Марк Григорьевич!
Сэгодня все прогрэссивноэ чэловэчэство торжэствэнно отмэчает сто один год двэнадцати стульэв. Приглашаем Вас принять участиэ в этом юбилеэ на вэчэрэ, который состоится в жэлэзнодорожном клубэ на б. Каланчевской площади. Нач. в 20 ч.
На повэсткэ:
I. Доклад канд. филологич. наук Эллочки Щукиной на тэму «Лэксика романа Ильфа и Петрова».
II. «Нэ только тэлэграммы» /Письма отца Федора в инсцэнированном исполнэнии артистов Тэатра на Таганке/.
III. «Юность моя огнэвая». Мэмуары и вопоминания т. Иванопуло о молодежи двадцатых годов.
IV. Дэмонстрация все эщэ живого Паши Эмильэвича.
В фойэ — дэйствующая выставка гробов мастэра Бэзэнчука.
ОРГОКМИТЭТ
P.S. Нэ прийдётэ — поговорим с Вами тэт-а-тэт.
Привэт».
Я, конечно, растерялся.
Тэм не мэнээ… тьфу… Тем не менее после некоторого размышления записка показалась мне убедительной, ибо была отпечатана на знаменитой машинке с турецким акцентом.
Вообще-то я не очень люблю юбилеи. Чаще всего они бывают похожи на похороны. Разница лишь в том, что на похоронах, как известно, о тебе говорят то, о чем ты никогда и не подозревал, а на юбилее — то, что ты сам вчера утвердил. (При условии, конечно, если ты не умер в день своего юбилея.)
Чтобы проверить, действительно ли «все прогрессивное человечество» справляет сто первую годовщину двенадцати стульев, прочитав заметку, я сразу же включил радио. То, что я услышал, заставило меня окончательно забыть о своих сомнениях.
— Передаем праздничный концерт по заявкам знатных сатириков нашей страны. В программе — оды, элегии
