– Придется поработать вечером? – осторожно спросил ее в четыре часа Мэзон, бывший в восторге, что «старый Брюси» остался доволен.
– Мистер Мэзон, да у нас все сделано, и нечем заняться! – ответила Жуанита, изумленная не меньше, чем он.
ГЛАВА XVI
Лили Вильсон отсутствовала до четверга, переживая в это время, как она конфиденциально сообщила приятельницам, величайшие события своей жизни. Возвратясь в контору, она нашла все изменившимся: порядок, тишину, налаженную работу; прошла целая неделя раньше, чем ей удалось принять бразды правления из рук Жуаниты и снова вернуть прежнее положение дел.
– Что это все значит? – десятки раз вопрошала ока, багрово краснея, во время первых ошеломляющих часов после своего прихода.
– Кто посмел открыть мою кассу? Там были ордера, относительно которых никто, кроме меня, ничего не знает! Зачем здесь этот стол? Я пойду прямо к мистеру Поттеру и…
– Послушайте, Лили, – возразили девушки, – нам надо было закончить все к четырем часам, вот оттого-то пришлось открыть вашу кассу. А стол упаковщика перенесли сюда, чтобы сэкономить время.
– Я вас просила не позволять им открывать кассу, Нита, – резко обратилась Лили к Жуаните. – Вы испортили все дело, девицы, показали им, что они могут выбросить половину из вас, и остальные управятся с работой! А упаковщику здесь не место!.. Я иду к мистеру Поттеру!..
И мисс Вильсон сняла свой рабочий передник и помчалась из комнаты. Она имела какое-то таинственное влияние на мистера Поттера, одного из заместителей директора, хотя он никогда почти не бывал в конторе и не виделся с нею. Девушки знали, что Вильсоны были одной из видных и обедневших фамилий на юге, а мистер Поттер был тоже уроженец юга. Во всяком случае, Лили всегда ссылалась на него и этим держала в спасительном страхе свой штат.
Два дня спустя Мэзон любезно и спокойно, без всяких объяснений, заявил Жуаните, что они в ее работе больше не нуждаются. В конторе надо сократить штат, а, так как она последняя поступила сюда, то она сама поймет, что…
С тяжелым сердцем она вернулась от него наверх. Девушки не поднимали глаз от работы и не смотрели на нее. Она старалась спокойно заниматься своим делом.
Не стоит огорчаться, она найдет другое место. Мисс Вильсон усиленно писала что-то, потом сбегала вниз, возвратилась и, наконец, сказала приветливо:
– В чем дело, Нита?
Жуанита объяснила, и Лили была удивлена. За завтраком она и все остальные горячо уверяли, что Жуанита легко найдет другое дело: «О, летом масса предложений!» Казалось, каждая из них была готова уйти из конторы, чтобы попытать счастье на новом месте, – так убедительно они говорили об этом.
– Я вам вот что скажу, Нита, – обратилась к ней назидательно мисс Вильсон в последний день, – не стоит на службе из кожи лезть, понимаете? Такая девушка, как вы, еще многого не понимает в этих делах, – для этого нужны годы, понимаете? Вот вы старались избавить Мэзона от выговора, а он вам насолил!
– Как! Он мне сказал сегодня, что находит возмутительным мое увольнение и что он говорил об этом с мистером Кэйном, – возразила Жуанита удивленно.
Мисс Вильсон густо покраснела.
– Ах, он лицемер!.. Видите, как все вышло, – продолжала она вполголоса. – Вы понравились «старому Брюси» и перевернули здесь без меня все вверх дном, открыли кассу и перевели сюда упаковщика, – и чего вы добились? Первым делом они начали увольнять людей.
– Я здесь служу уже семь лет, – заключила Лили, – и знаю, что в этом отделе можно вести работу только так, как я ее веду!
И Жуанита, бегавшая по объявлениям, смиренно признала, что Лили, вероятно, права.
Она почти наизусть знала все объявления в газетах. Они заставляли ее сердце сначала биться надеждой, потом падать, падать…
В одном месте какой-то полоумный старый немец-изобретатель нуждался в помощнице, но не хотел платить жалованья, пока его изобретение не будет иметь успеха. В другом объявлении «Не хотите ли заработать сотню в месяц, сидя дома?» – предлагали писать сценарии. В третьем – какой-то мужчина пытался поцеловать Жуаниту. Она выбежала на улицу с безумно колотившимся сердцем и побелевшим от возмущения лицом.
Требовались опытные стенографистки, счетоводы. Она не решалась предлагать свои услуги, не подозревая, что молодая особа, которая займет это место, будет не более опытна, чем она. Требовались няньки, горничные, сиделки, девушки в загородную гостиницу. Жуанита боялась всех этих мест.
– Но в конце концов, я ищу только семь дней! – утешала она себя, одеваясь утром. Потом: только девять дней. Потом – только семнадцать.
Затем она неожиданно заболела гриппом.
Это она-то, никогда в жизни не болевшая! Июль был холодный и ветреный, она переутомилась, бесплодно ходя по объявлениям, и у нее вошло в привычку отдыхать, подремывая в парке, пока она там не простудилась.
– Пустяки, обыкновенная старомодная инфлуэнца, – весело сказал доктор мисс Дюваль в передней.
Но мисс Дюваль совсем не разделяла его веселого настроения. В последние годы эта старомодная инфлуэнца давала о себе знать людям. Ее боялись. А у мисс Дюваль и без того пустовали наверху две комнаты и доходы ее были невелики.
Грипп в доме был серьезной угрозой. Жильцы – народ нерассудительный – боялись и порог переступить. Мисс Дюваль в тот же день, после ухода врача, вошла к Жуаните, держа у рта носовой платок, пропитанный дезинфицирующим раствором, и заговорила о больнице. Доктор Брункер может ее устроить недорого – за одиннадцать долларов в неделю. Другие платят и по сорок пять, и по пятьдесят.
Жуанита плохо понимала; что ей говорят и что с нею хотят делать. Все у нее болело, она дрожала в ознобе, голова горела. Мисс Дюваль уложила ее вещи, помогла одеться кое-как, не застегивая ничего. Вскоре Жуанита очутилась в приемной больницы.
Ее поворачивали, поднимали в лифте, наконец, уложили в постель. Она не открывала глаз. О, Боже, отчего так больно голове?!
Сиделка придвинула ей звонок, сказав, чтобы она позвонила, когда будет нужно, и ушла.
Прошло несколько дней. Жуаните сказали, что ей лучше. Ей, и правда, стало лучше, но голова болела по-прежнему, во рту пересыхало. Все заботы и горести снова стали одолевать ее.
Должно быть, была ночь; над соседней постелью горела лампочка, заслоненная листом белой бумаги.
– О, Боже, отчего это так должна болеть голова? – Жуаните было жарко. Сиделка сказала:
– Не снять ли одеяло? Вам нехорошо, милая? Жуанита почувствовала, что готова плакать от любви к этой доброй, ласковой женщине.
Она пролежала в больнице три недели, ей было очень хорошо там. Сиделки любили ее, и вокруг было много людей, более несчастных, чем она, с которыми можно было разговаривать.
