Переход помещиков к предпринимательской деятельности и порабощение крестьян были отражением той трансформации структуры, которая произошла в России в середине XVIII века. До этого времени в России господствовала этатистская монархия, и все сословия были обязаны службой государству. В соответствии с порядком, установленным в XVI веке, владение поместьями и вотчинами было обусловлено тяжелой военной службой; крестьяне были государственными подданными и повинности, которые они несли в пользу дворян, были государственным вознаграждением дворянам за их службу. Эта социальная система коренным образом отличалась от западноевропейской; в Европе дворяне уже давно были никому ничем не обязанными землевладельцами, частными собственниками, земельной буржуазией. В Пруссии и в Польше – и в российской Лифляндии – эта буржуазия вела крупное товарное производство, и там существовали огромные барщинные латифундии, фольварки, которые производили хлеб на экспорт. В погоне за прибылью польские помещики постепенно увеличивали повинности своих крестьян и в конце концов превратили их в рабов. По определению, раб – это собственность другого человека. «Сидящие на земле и отбывающие барщину подданные не только сами, но и со своим потомством составляют собственность помещика», – писал известный правовед Теодор Островский.[658] В качестве сельского судьи пан обладал над своими крестьянами «правом жизни и смерти», «jus vitae ac necis». «У нас без суда и часто без должной причины можно повелеть казнить своего мужика», – свидетельствует король Станислав Лещинский.[659] В Пруссии закон не позволял лишать крестьянина жизни, но и там помещики подвергали своих крестьян жестоким наказаниям, продавали их без земли и считали своей собственностью.[660]
Как известно, многие классики исторической науки – среди них Э. Мейер, М. Вебер, М. И. Ростовцев – полагали, что рабовладельческое общество является разновидностью буржуазного общества, при которой не только труд, но и сам человек превращается в товар. Таким образом, польские и прусские латифундисты, подобно американским рабовладельцам, вели товарное производство на основе рыночных, товарно-денежных отношений и рассматривали крепостных как принадлежащий им капитал. Латифундисты были представителями крупной буржуазии, крупными предпринимателями, организаторами товарного производства. По свидетельству прусского сельскохозяйственного эксперта барона фон Гакстгаузена, помещики также смотрели на своих крепостных, как на капитал. Русский помещик говорит своему крепостному, пишет А. фон Гакстгаузен: «Так как ты имеешь какую-то ценность, то следовательно, ты должен зарабатывать столько-то, ты должен принести мне проценты с заключенного в тебе и принадлежащего мне капитала, и следовательно, ты будешь мне платить столько-то».[661] «В целом можно констатировать, что помещичье хозяйство в условиях крепостничества успешно вписалось в систему рыночных, товарно-денежных отношений», – отмечает В. П. Яковлева.[662] «Крепостное хозяйство было денежно-хозяйственным клином, глубоко вбитым в натурально-хозяйственную ткань страны», – писал П. Б. Струве.[663] При этом, добавлял этот либеральный экономист, «нельзя забывать, что русское крепостное право было – как это указывал с полной ясностью академик Шторх и как постоянно подчеркивали иностранные наблюдатели – настоящее рабство» [664].
Для того чтобы проиллюстрировать рабовладельческие порядки тех времен, мы приведем несколько свидетельств, взятых из книги В. И. Семевского.[665] «Помещик может продать мужа от жены, жену от мужа, детей от родителей, избу, корову, даже и одежду может продать», – писал венгерский путешественник Савва Текели. Текели видел, как на площади в Туле продавали сорок девушек: «Купи нас, купи», – наперебой просили его девушки… «Бывало наша барыня отберет людей парней да девок человек 30, мы посажаем их на тройки, да и повезем на Урюпинскую ярмарку продавать… – рассказывал один крестьянин Саратовской губернии. – Каждый год возили. Уж сколько вою бывало на селе, когда начнет барыня собираться на Урюпино…» В начале XIX века широкая торговля крепостными велась на базаре в известном промышленном селе Иваново, причем сюда в большом количестве привозили девушек из Малороссии… В Петербург в 1780-х годах людей на продажу привозили целыми барками… Н. И. Тургенев писал: «В одной губернии, как сказывают, некоторые помещики ежегодно на ярмарке продают девок приезжающим туда для постыдного торга азиатцам, которые увозят сих жертв… далеко от места их родины». «Всем известно, что помещики-псари за одну собаку меняли сотню людей, – рассказывал один сельский священник. – Бывали случаи, когда за борзую отдавали деревни крестьян. Один продавал девушек-невест по 25 рублей, другой в то же время покупал борзых щенков по 3000 рублей. Стало быть, 120 девушек равнялись одной суке». «Наказание рабов, – свидетельствует один француз, долго живший в России, – изменяется сообразно расположению духа господина… Самые обычные исправительные средства – палки, плети и розги… Я видел, как палками наказывали, как за кражу, так и за опрокинутую солонку, за пьянство и за легкое непослушание, за дурно сваренную курицу и за пересоленный суп… Какие предостережения не принимал я, чтобы не быть свидетелем этих жестоких наказаний – они так часты, так обычны в деревнях, что невозможно не слышать сплошь и рядом криков несчастных жертв бесчеловечного произвола. Эти пронзительные вопли преследовали меня даже во сне». Аббат Шапп, путешествовавший по России в 1760-х годах, писал, что так как помещики имеют право наказывать своих крестьян батогами, «то они употребляют это наказание таким образом, что на деле получают возможность казнить их смертью». Императрица Екатерина, возражая в «Антидоте» на каждое слово Шаппа, в данном случае не нашлась, что ответить.
Рабовладельческие порядки ярко проявились в стремлении помещиков регулировать хозяйственную жизнь крестьян. Широкое распространение получила регламентация вотчинного режима. Некоторые помещики расписывали работу крестьян по часам – причем не только работу на барщине, но и работу в крестьянском хозяйстве.[666] Старосты и десятские следили, как крестьянин выполняет свои работы, хорошо ли вспахано его поле, вывезен ли навоз, обработан ли огород, запасено ли сено, накормлена ли скотина, чисто ли в избе – и т. д. Контролю подвергалась и нравственность, приказчики и старосты должны были следить, чтобы не было пьянства и разврата, чтобы молодые почитали старших, а старшие бы не обижали младших.[667] Контент-анализ трех тысяч писем 144 помещиков показал, что в переписке с управляющими они уделяли наибольшее внимание четкой организации хозяйства, детальной регламентации крестьянского труда, сохранению общины как института крестьянской взаимопомощи и укреплению крестьянской семьи.[668]
В сохранившихся вотчинных инструкциях А. В. Суворова, Е. Р. Дашковой, А. М. Голицына, Г. Р. Державина, П. А. Полетико, П. А. Демидова, М. М. Щербатова их авторы предстают «нетерпеливыми властными помещиками», требующими «поноровкой прихотям крестьян не попустить их в сущую праздность», «не давать им досыпать ночей и попусту расхаживать».[669] За «леность», пьянство, мотовство, прогулки по ночам и прочие нарушения немедленно следовало наказание – батоги, розги, плети, тюрьма, а самым «неисправным» – отдача в рекруты.[670] Армия была синонимом каторги; когда рекрутов провожали в армию, то по сложившемуся обычаю им вслед пели похоронные песни.[671]
Стремление регулировать жизнь крестьян привело к вмешательству помещиков в общинные распорядки. Еще в XVI–XVII веках отмечаются случаи, когда при нехватке земли вотчинники предписывали крестьянам переделять ее по душам или по трудоспособности дворов. В XVIII веке единицей трудоспособности в помещичьих хозяйствах стало «тягло»; за «тягло» первоначально считались муж с женой, позже стали наверстывать доли «тягла» на подростков и трудоспособных холостяков.[672] К середине XVIII столетия уравнительные переделы по «тяглам» стали уже «старинным обычаем». «Старинное ж у нас обыкновение могущих работать крестьян разверстывать по тяглам, – писал П. И. Рычков, – считая в тягле мужа и жену (а увечных и престарелых из тягла выключают), разделяя по них землю, где оной не весьма достаточно…».[673]
«Крестьянство среднерусской полосы, оказавшееся в наиболее суровых условиях помещичье-вотчинной эксплуатации, обретает уравнительно-передельный тип общины», – отмечает Л. В. Милов.[674] «Установлением строго регламентированного надела помещик старался подтянуть всех крестьян до уровня среднего крестьянина», – пишет Л. С. Прокофьева.[675] Другой стороной этого регулирования было поддержание больших семей, маленьких общин внутри большой общины, и недопущения «собин» – разделения имущества внутри большой семьи. «Не успеют они (собины – С. Н.) начаться, – указывал А. Т. Болотов, – как начинается вражда и несогласие в семействе… что принуждает их к многочастному разделу. И наконец, доводит до того, что заживные и хорошие дома совсем исчезают и разоряются. Ибо в крестьянском быту, чем который дом семьянистее и согласнее, тем он богаче и заживнее… И не успеют разделиться на многие части, как все приходит в бедность и разорение».[676]
