Читаем без скачивания Кельтский круг - Карло Шефер

Прокурор разглядывала маленькую седовласую женщину, как разглядывают экзотических животных.

Все началось с того, что Бабетта часто сидела на лестнице. Зимой она очень мерзла. Как-то раз Ильдирим пригласила ее к себе домой. Они поговорили. Девочка была просто прелестной. И вот теперь Ильдирим сидит тут, перед судом, словно обвиняемая. Или как?

Ей дали слово. Она рассказала об этом и о частых срывах фрау Шёнтелер, о ее беспробудных запоях. Она очень старалась говорить конкретно, по делу, ведь, памятуя о глазном враче Танненбахе или о том же доблестном Хафнере, она полагала уместным подумать о том, почему в благополучной Центральной Европе люди так рьяно предаются пьянству. Ей это представлялось более уместным, чем необходимость отстаивать свое право заботиться о ребенке, который часто бывал никому не нужен. Все происходящее казалось ей какой-то фантасмагорией.

— Вас никто и не упрекает в том, что вы иногда заботились о Биргитте! — Голос судьи, по контрасту с тягостной обстановкой в ее кабинете, напоминал радостное щебетание.

— Но из этого, как мы понимаем, не вытекают и никакие права, — с горечью возразила Ильдирим.

— Вот это мы и пытаемся выяснить.

— Моя доверительница была больна, — вмешалась адвокат Бойтельсбахер. — И тут, так сказать, встряла фрау Ильдирим. Встряла между матерью и дочерью. По сути, тут следовало бы подключиться Управлению по делам молодежи. Это был бы самый логичный и нормальный выход.

— Нормальный выход? — В голове Ильдирим пульсировала кровь, отдаваясь шумом в ушах. — Значит, по-вашему, нормально оставлять ребенка зимой в субботу вечером на лестнице и потом звонить лишь в понедельник?

— Зачем столько патетики? — Бойтельсбахер откинулась назад. — Я сама мать двоих детей. Они не сахарные.

— Что тут вообще происходит? — дрожащим голосом спросила Ильдирим. — Тут сидит мужчина, который вел себя нагло еще в коридоре суда. Он никогда не заботился о Бабетте, ни разу в жизни, и я почему-то должна теперь перед ним оправдываться. Девочка уже год живет у меня, а он фактически увидел ее несколько дней назад. — Ситуация казалась ей все менее реальной, так как никто из присутствующих не признавал справедливость такого аргумента. Ильдирим чувствовала себя фантомом, бестелесным призраком, который вот-вот растворится в воздухе. Она была призраком на фоне семьи, которая никогда и не существовала, но все-таки кое-как прослеживалась в обратном исчислении, если вернуться в прошлое — вплоть до того момента, когда блуждающий сперматозоид воткнул свою беспутную головку в толстую яйцеклетку. Вот оно, правосудие XXI века. Погрузившись в размышления, Ильдирим пропустила начало речи судьи.

— …очень радует, господин Терфельден. Для ребенка это большое событие. Надеюсь, отныне вы будете принимать большее участие в жизни вашей дочери. Вы ведь живете в…?

— В Мелле, возле Оснабрюкка.

Почему молчит Тойер? Ильдирим покосилась на гаупткомиссара. Казалось, он дремал — не удивительно после всего, что на него свалилось за последние недели, в том числе и по ее милости.

— Из-за моей профессиональной деятельности я, естественно, не могу посвятить себя ребенку в той мере, в какой бы мне хотелось, но теперь, когда я вижу, что ситуация далека от благополучной, я постараюсь приложить все силы. То есть, возможно, дочка станет приезжать ко мне на каникулы. Если мне удастся все устроить так, чтобы…

— Так далеко мы сейчас не загадываем! — радостно перебила его судья. — Как хорошо, что вы пришли.

В дверь с удивительной юркостью проскользнула социальный педагог Краффт.

— Простите, фрау Мейзенбург! У меня был трудный случай. Вероятно, все дело в погоде…

Дамы захихикали.

Ильдирим воспользовалась паузой и прошептала:

— Тойер, ты мне очень нужен. Ты не жирный клоп. Извини, мне жаль, что я наговорила ерунды. Может, у нас есть будущее. Может, оно состоит в том, чтобы не стать такими, как они. Чтобы никогда не носить таких усов, никогда не дрочиться или по крайней мере заниматься не только этим. Пожалуйста, Йокель. Так тебя зовут близкие?

Комиссар еле заметно кивнул, но по-прежнему выглядел подавленным. Ильдирим замкнулась.

Теперь заговорила Шёнтелерша, бессвязно, очень глупо, хотя явно готовилась к этому выступлению. Некоторые ее фразы адвокат сопровождала кивком, словно учительница, слушающая вызубренное стихотворение. Речь шла о банальных вещах — лучше плохие родители, чем вообще никаких, о формировании личности, благе ребенка, начале новой жизни, новом жилье…

Ильдирим думала о Бабетте, живо представляла себе, как она уйдет к матери и через несколько лет превратится в опустившееся юное существо из Старого города.

Очередь дошла и до социального педагога Краффт. Она также приветствовала прежде всего то, что родители Бабетты встали на разумную стезю. Именно отца надо благодарить за то, что положение начинает меняться к лучшему! Скромно кивая, Терфельден выслушал похвалу и с приятной улыбкой обронил возражение, что, конечно, он вспомнил о дочери поздновато, через двенадцать лет, но это лучше, намного лучше, чем вообще никогда, как это бывает со многими отцами.

Но затем педагогиня, движимая приятными воспоминаниями, подчеркнула роль Иоганнеса Тойера в силовом поле этой семьи. Похвалила его теплоту, частично компенсирующую резковатую манеру фрау Ильдирим… Прокурор не могла нарадоваться на такой благоприятный для нее поворот дел.

— Да, мы ведь пока еще ничего не слышали от вас, — просияла судья. — Господин Тойер, расскажите же про ваши отношения с Биргиттой.

В самом деле могло показаться, что комиссар очнулся от глубокого сна, хотя скорее то была медитация, сосредоточившая все его мысли в узкой речевой сфере.

— Я ничего не буду рассказывать, — спокойно произнес он. — Я не желаю участвовать в этом спектакле.

Ильдирим закрыла глаза и пожалела, что природа не предусмотрела такой же возможности для ушей.

— Я задам лишь несколько вопросов. Это входит в мои профессиональные обязанности, и это я умею делать. Во-первых, фрау судья, как зовут девочку, чью судьбу вы решаете сегодня? Вы постоянно называете ее чужим именем.

Мейзенбург удивленно посмотрела на него.

— Биргитта или как там? Барбель? Нет. — Она порылась в своих бумагах. — Вот. Ее зовут Бабетта.

— Во-вторых, господин Терфельден, вам по профессиональным причинам некогда было заботиться о Бабетте. Значит, как я понимаю, вы все двенадцать последних лет трудились без передышки. Все субботы, воскресенья, рождественские праздники, Пасху, Троицу, каждое лето?

Терфельден насмешливо покачал головой и промолчал.

— В-третьих, фрау Шёнтелер, вы получаете социальную помощь. На какие средства, позвольте вас спросить, вы приобрели такой пуловер? Прежде вы подрабатывали в разных местах. Продолжаете в том же духе? Возможно, я даже знаю, в чем состоит ваша подработка. — Тут он с отчаянием вспомнил, что не может выразиться конкретней, так как именно Ильдирим ничего не должна знать про их параллельное расследование.

В кабинете поднялся шум. Тойер же, не моргнув глазом, задал вопрос: не в рамках ли этой подработки появилась на свет Бабетта?

— Да хоть бы и так! — заорал Терфельден. — Не твое собачье дело.

— Поэтому я требую, чтобы сначала было подтверждено отцовство этого господина! — крикнул в ответ Тойер.

Затем все закончилось, хотя, разумеется, все опять повисло в воздухе. Смелый выпад Тойера все-таки подействовал, и господина Терфельдена обязали подтвердить свое отцовство. В остальном же поводов для торжества не было. В том же составе они встретятся осенью и обсудят еще раз все вопросы, а до того времени Бабетта останется там, где была.

— Я требую, — крикнула адвокат, уходя, — чтобы фрау Ильдирим прошла проверку на верность конституции страны. Вон что творится в мире. А то как бы Бабетта не вернулась к родной матери в хиджабе…

Тойер схватил Ильдирим и вытолкнул ее в коридор.

На улице они оба закурили — сначала молча.

— С медведями все-таки легче, — проговорил наконец Тойер.

Ильдирим кивнула.

— Я оба раза была не на высоте. Что ты сегодня делаешь?

Ко всем прочим неприятностям к гаупткомиссару вернулась и похоть. Однако полицейский ответил — у него было слишком гадко на душе, чтобы снова что-то выдумывать, — что попробует расколоть Людевига.

— Я все поставлю на карту. Все из него выжму. Это надо было сделать уже давно.

— Ты ведь на больничном.

— Он этого не знает.

— Зато я знаю! — крикнула она. — В конце концов, ведь я курирую следствие. Или ты забыл?

— Я поеду туда.

Потом они разошлись в разные стороны. У него был больничный, но он пошел работать, она числилась на службе, но направилась домой. Вскоре оба затерялись в сутолоке Курфюрстенанлаге. Две удалявшиеся друг от друга точки.