Что значила наша бедность в эмиграции? Прежде всего — неопределенный заработок, неумение предвидеть безденежную полосу и распределить случайно полученные деньги от переводов. Из-за этого вдруг не хватало средств, чтобы заплатить за квартиру, газ, электричество. Открытый кредит в лавочках был настоящей ловушкой: слишком легко набиралось лишнее — и возникали многочисленные долги — заколдованный круг, из которого почти никто из эмигрантов не умел вылезти.
Это не было нищетой в полном смысле слова, в подвале, со свечой и куском черствого хлеба. Но не оставляли вечная тревога за завтрашний день и тщетные надежды на «чудо», что, например, примут у отца вдруг сценарий в кино, или я получу блестящий ангажемент, или выиграем в лотерею…
Чтобы иметь хоть какой-нибудь постоянный заработок, отцу приходилось соглашаться на редакционную деятельность в газетах и журналах, чуждых ему по своим политическим позициям.
Страх за завтрашний день в чужой стране часто заставлял людей браться за претившую им работу и принимать подачки от меценатов.
Глава XX
ЭМИГРАНТСКАЯ ПРЕССА
В начале 20-х годов в Париже жило очень много эмигрантов. Куприн всегда плохо разбирался в политике, был в ней наивным дилетантом. Интеллигенция, к которой отец раньше был настроен достаточно критично, теперь казалась ему несправедливо обиженной большевиками. Это вначале объединяло в какой-то степени его с литературной эмиграцией, враждебной к советской власти. Эмиграции нужен был такой союзник.
Редакционная деятельность совсем не была в характере Александра Ивановича. Каждодневное корпение над чужими рукописями, необходимость отказывать бездарным писакам с молящими глазами, быть посредником между разгневанными писателями и бесчестными хозяевами — все это отец терпел ради твердого заработка, успокаивая себя, что зато он находится в гуще событий.
Но это продолжалось недолго. Вскоре Куприн отошел от политики, осудив и осмеяв эмигрантскую прессу.
Деятельность одного из таких русских эмигрантских органов забавно описал известный французский журналист Стефан Лозан, сотрудник газеты «Matin».
«Это был маленький винный погребок. Вообще на улице Роже Колар все маленькое. Маленькая цинковая стойка была освещена скудным светом. За стойкой подавались маленькие стаканчики. Только два стола были в этом маленьком помещении. Один — для случайных посетителей, другой был предоставлен для редакции „Русской газеты“. За этим столом сидел человек с растрепанными волосами и с глубокими мягкими глазами. Мне его представили:
— Александр Куприн.
Я не мог скрыть своего удивления.
— Как! Александр Куприн — автор „Поединка“! Писатель, может быть, самый тонкий в современной России. Человек, романы которого были переведены на все языки!
— Да, — сказал мне Филиппов (редактор газеты): он не смог удержать естественного жеста гордости. — У нас первая эмигрантская редакция в мире, и на наших заголовках красуются имена самых больших писателей нашей страны… Бунин — академик и автор „Розы Иерихона“, наш Лоти, Лукаш, любимец читателей, профессор Вернадский — бывший министр финансов России, Шульгин, Саша Черный, Сергей Горный, Первухин и Стратонов. Все они представляют литературную, интеллигентную, юридическую Россию… Да, все те, которые представляли мозг России, сегодня в изгнании, и этот листок бумаги, который вы держите в своих руках, это последняя связь, которая нас всех соединяет. Все, все считают за честь сотрудничать в нашей газете…
— Они, конечно, пишут только ради чести? — перебил я.
— Они пишут ради чести, — говорит Филиппов, — и все-таки наша ежедневная группа оплачивается. Главный редактор получает восемьсот франков в месяц. Последний из рабочих получает шестьсот франков.
— Шестьсот франков — это не очень много.
— Шестьсот франков, — отвечает Филиппов, — это очень хорошо, это дает возможность жить…
Деликатный стук в дверь. Восемь часов. Это час, когда полосы должны быть посланы в типографию.
На ведущей в гору улице Роже Колар крепкий мужчина ждал, уж запряженный в плохонькую тачку. „Это бывший гвардейский офицер“, — шепнул мне кто-то на ухо.
Сильным рывком бывший гвардейский офицер потянул тачку и пропал с нею в ночи, унося четыре тяжелые страницы из свинца, над которыми все эти люди работали 12 часов и вложили, я не знаю, какую смесь и пота и души».
Первые номера другой эмигрантской газеты, «Общее дело», редактируемой В. Л. Бурцевым, правым эсером, разоблачителем Азефа, вышли на французском и русском языках. Но после нескольких номеров, не оправдавших надежд, газета стада выходить только на русском языке.
Отец начал сотрудничать в «Общем деле». Первые статьи появились уже в конце июля.
Несмотря на то что его окружали настроенные против советской власти политиканы, а в газете печатались провокационные слухи, в фельетонах Куприна проскальзывают такие фразы:
«Русский мужик далеко не косен… во многих деревнях, где есть неподалеку движущая водяная сила, местные Кулибины… проводят в избы электрическое освещение. Этого никогда раньше не могли бы добиться ни помещик, ни „агроном“, ни сам г. исправник».
С февраля 1921 года до июля Куприн сотрудничал в иллюстрированном беспартийном еженедельнике «Отечество». Редактором его был некий Набиркин. По письму Куприну писателя Евгения Николаевича Чирикова, находившегося в Софии, можно судить, как относились большинство писателей к Набиркину и как трудно приходилось отцу с его мягким характером и политической расплывчатостью быть между хозяевами журнала и братьями писателями. Вот это письмо:
«Дорогой Александр Иванович! Только вчера написал Вам сердитое письмо, а сегодня получил от Вас. Не сердитесь за раздражение, которое слышите в первом письме: уж больно трудно живется нашему брату-писателю. Нам, пребывающим в Болгарии, — особенно. Нас двое — я и А. М. Федоров. Здесь невозможен литературный заработок, лекции, вечера или нечто подобное. Привыкли к даровому литературному труду… Газеты имеют специальный партийно-кружковый и даже персональный интерес — нам там делать нечего. Лекции привыкли слушать тоже даром…. Занять денег негде, не у кого. Издательства, кроме одного прогорающего Роса-Болгарского, нет — издаваться негде. Так что гонорар издали — единственные средства и надежды. Пишется, как сами знаете, теперь туго, мало… И вот при таких обстоятельствах приходится еще выклянчивать даже не аванс, а свой заработный гонорар!.. Пишешь, просишь, умоляешь, но даже ответа не удостаивают твои друзья-писатели! И поневоле берет раздражение…
