В глазах рябит от этого изобилия. Мне вполне хватало скудной, но вкусной индийской пищи со стаканом воды из колодца и крепким гималайским чаем. Я не ела мяса в Индии, – да его и нет в деревне. Постная вегетарианская пища мне полезнее из-за почек; я лучше себя чувствую, когда не пью вино и не ем мяса. Водку с селедкой не люблю, потому что слишком много ее пил мой брат, ставший алкоголиком. И я отказывалась почти от всех яств и напитков, которые мне предлагались. Бенедиктов не мог скрыть раздражения: «Ну, вы уж не очень-то поддавайтесь здешним привычкам!» – буркнул он. – «Возьмите вот селедочки, по-нашему, по-русски!»
«Да, мы не можем отвыкнуть от нашей, русской пищи!» – пропела мадам Бенедиктова, – «много, много едим, ничего не скажешь!» Суров и его жена с удовольствием налегали на угощение. Все ели, как голодные.
У молоденькой жены Сурова было миловидное лицо, но что-то металлическое и холодное в глазах, которые она отводила от меня в сторону. Я сильно похудела в деревне и была рада этому, но должно быть здесь считали, что я «изголодалась».
«Да ешьте, ешьте, смотрите какая вы худая!» – воскликнула мадам Бенедиктова, с каким-то отчаянным раздражением.
«Нет, благодарю», – сказала я сухо. Мне так хотелось уйти от этих людей!
«Приходите к нам на вечер в клуб сегодня!» – вдруг нашелся Суров. – «Вот моя супруга сделает доклад о международном женском дне, потом будет концерт».
«У нас здесь отличная самодеятельность!» – оживилась жена Сурова, очевидно, партийная активистка.
Доклад! Самодеятельность! Да неужели нельзя жить без всех этих коллективных фальшивых чувств?
Как я отвыкла от всего этого, – и как быстро… Два с половиной месяца я была сама собою, дышала вольно, и люди вокруг меня не были частями механизма. Они были нищими, голодными, у них была тысяча своих забот, но каждый был свободен говорить то, что он думает, свободен выбирать то, что он хочет.
Индия раскрепостила и освободила что-то внутри меня. Здесь я перестала чувствовать себя частицей «государственной собственности», которой я была в СССР всю жизнь. И хотя я вполне трезво понимала, что для индийского правительства я была такой же «собственностью», – в этом у меня не было никаких иллюзий, – но внутренне я уже непоправимо освободилась от этого вечного рабства.
Разговор за столом никак не клеился. Бенедиктовы были туристами в этой стране; я больше видела и поняла, прожив два месяца в деревне. Они все мечтали «отбыть свой срок», накупить тряпок и уехать домой. Для самого Бенедиктова служба в Индии была ссылкой, в которую послал его Хрущев, разжаловав из министра сельского хозяйства. Его не трогала эта чужая страна, где ему было жарко и скучно.
После долгого застолья, наконец, перешли в гостиную и посол сказал:
«Ну, я думаю, вы должны быть довольны вашей поездкой. Видите, вам пошли на уступки, вы пробыли дольше, чем предполагалось, отдохнули. Мне кажется, вам не на что обижаться!» – внушительно подчеркивая последние слова, он взглянул на меня тяжелым взглядом недобрых, хитрых глаз.
Я проглотила это назидание, этот взгляд и сдержалась. Я желала сейчас только одного: чтобы мне отдали в руки мой паспорт, отобранный у меня в первый же день по приезде в Дели. Кроме паспорта у меня не было никакого удостоверения личности. Я попросила, чтобы паспорт мне отдали сейчас – не очень надеясь, что это будет сделано: по правилам паспорт должны вернуть мне только перед выездом на аэродром. Но посол Бенедиктов был так рад моему отъезду, что радость превысила в нем все остальные соображения. Он бодрым голосом велел Сурову принести паспорт и собственноручно мне его отдал, сказав: «А вашим детям мы пошлем телеграмму, чтобы встречали вас».
Это было совсем ни к чему… Я умышленно не хотела посылать им телеграммы, но спорить с Бенедиктовым сейчас было неуместно.
Он пригласил меня на вечер в клуб, – я отказалась, сославшись на то, что поеду к Каулю. Бенедиктов поморщился:
«Этот Кауль – английский разведчик!» – бросил он небрежно, как давно известное. Мне оставалось подавить смех: индийские газеты называли Кауля «правой рукой советского посольства».
«Я знала его дочь еще в Москве, она заедет за мной», – пыталась я объяснить. Но посол только усмехнулся: ему было все равно, что я буду делать в последние дни.
Мне тоже было теперь безразлично, что еще скажут посол и мадам, которые с трудом скрывали раздражение всем, что я делаю и говорю. Я взяла паспорт, попрощалась и ушла к себе в гостиницу, где, наконец, осталась одна, легла на кровать и закрыла глаза.
Было около трех часов дня.
Так что же мне делать?
Если я лечу послезавтра в Москву, то надо отдохнуть, пойти вечером к Каулю, как условились, а завтра сделать последние покупки. Если нет… Если нет…
Я вдруг встала и начала перекладывать вещи из большого чемодана в тот, который поменьше. Не потащу же я с собой большой чемодан в посольство США. Впрочем, можно вызвать такси и доехать туда. Да, так лучше, и никто не знает, куда я еду! Каждый может вызвать такси, это выглядит обычно.
Я вдруг все бросила и пошла к воротам: там вахтер – индиец, он наверное знает, как вызвать такси. Вахтер в тюрбане назвал мне номер: 75-777, и показал где в другом здании был телефон на лестнице.
Я пошла обратно в комнату, положила папку с рукописью на самое дно чемодана и быстро сложила в него все остальное. Вот так, завтра с самого утра, после завтрака я вызову такси. Они знают, что я завтра должна быть у Динеша, мало ли зачем мне нужен чемодан с собой. Большой мой чемодан и половина вещей останется в комнате, они долго не догадаются где я… Вот так. А теперь отдохну немного.
Но покоя не было. Я встала и включила утюг, решив почему-то выгладить зеленый индийский платок, чтобы взять его с собой. Платок мне подарила Пракаш. Она связала свитер для Кати. Все подарки детям сложены в саквояж, я вдруг вспомнила о них. Получат ли они их без меня, как память об Индии и обо мне? Вряд ли посольство отошлет обратно в Москву мои вещи, хотя обязаны бы…
Я сидела и смотрела на саквояж с подарками и моя решимость угасала… Эти звенящие браслеты я выбирала для Кати и ее подружки Тони в Лакхнау, в лавчонках Назир-Абада, и эти шитые золотом домашние туфли для Оси и Леночки, а эту смешную хукку для моего сына купила в Бенаресе.
Я сидела, опустив руки…
Утюг накалился и трещал. Я стала гладить шелковый платок и это снова вернуло меня к мыслям о пальто, чемодане, о том, что я возьму, когда вызову такси. Чемодан будет в руке, пальто на другую руку… Вечером прохладно, можно надеть на себя.
Да, лучше вечером, – почему я решила завтра утром? Днем все на виду, сейчас уже темнеет, мало фонарей. Да, надо сегодня, сейчас же, зачем я откладываю? Надо быстро решать, зачем мне еще один обед у Кауля? Когда должна приехать Прити за мной? Я не помню точно, в 7 или 8 часов? Не помню. Если она приедет, значит я должна ехать с ней. Нет, надо уйти до этого. Сколько времени?
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
