Центральная голова некогда принадлежала — в том же смысле, в каком Лютер некогда был преподобным Артуром Лундквистом, — жрице, чье имя в предыдущей жизни звучало как Майя Чандрапрабха. От той Майи, впрочем, осталась одна голова. Тело ее при жизни было мальчишеским, угловатым и бесплодным. Та, что теперь звала себя Кали, ни секунды ни о чем не жалела. Не испытывала она и тех кратких мучений, порой посещавших того, кто ныне был Лютером. Кали торжествовала в своем ядовитом плодородии. Матка ее выдавалась будто медуза; каждый килооборот Кали щенилась еще одним пищащим чудовищем во имя вящей славы Геи.
Она носила пояс из человеческих черепов.
Лицо Кали было мертво. Глаза двигались, но она не могла моргать, улыбаться, хмуриться или закрывать рот. Челюсть ее висела, и язык вечно торчал изо рта. Кулдыканье, которое услышал Лютер, — именно таков был смех Кали.
Кали была самим воплощением кровожадности.
Вот она что-то закулдыкала Лютеру, а пальцы двух ее рук изобразили в воздухе странные жесты.
— Грит, где тебя, Лютер, черти носят? — забубнил мальчик.
Мальчуган этот был наследником великой судьбы. Сразу после начала войны ему стукнул год. Когда они с семьей спустились из своего пристанища в горах Мексики, одна из гейских «миссий милосердия» подобрала его с собой. Мать мальчика была глухонемой, что обеспечило ему навык, столь полезный для Кали. Когда-то парнишка был радостным, здоровым и бодрым шестилеткой. Теперь же его тело напоминало то, которое мог бы нарисовать политический карикатурист, — умышленно преувеличенная худоба и табличка на груди: «Мировой Голод». Бывший мексиканец никогда не отрывал глаз от рук Кали. Теперь он казался лет на восемь старше, чем был два года назад.
— Гея дала вне плаво завлать евенка, — прогремел Лютер.
Кали закулдыкала еще громче, а пальцы ее так и запорхали.
— Грит, Гея не давала тебе никакого права его забрать, если не явишься первым, — затараторил мальчик. — Грит, не хрен было опаздывать. Грит, ты противень... — Тут Кали влепила по и без того измочаленному лицу мальчугана.
— Грит, ты паразит... Еще пощечина.
— ...проблядь... И еще.
— ...про-тес-тант... грит, гнида ты протестантская... грит, с таким христианским говном в башке лучше сразу повеситься. Грит, с уродами и разговора нет. Грит, отсоси-ка ты у папы римского.
— Блудница Вавилоншкая! Шлюха Говоллы!
— Грит, ты в точку попал. Грит, дала бы тебе и всему твоему хитрожопому кагалу. Грит, не дал бы ты своего целлофана...
Кали снова его ударила.
— ...целлю... целко... цели-ли-ли... целибина... целбата... це-ли-ба-та.
Мальчик аж выдохнул от радости и облегчения, когда правильно назвал обет безбрачия и Кали перестала его бить.
— Целибат, целибат, целибат, — бормотал он. Уж в другой-то раз он не ошибется — без вопросов.
— Фафизв! — прошипел Лютер, подразумевая «папизм». Артур Лундквист, чей слабый дух информировал о действиях ту тварь, в которую он превратился, безусловно, не знал бы папизма по абсолютным индульгенциям, будучи трижды реформированным лютеранином, а значит — духовным союзником большинства католических сект. Однако Гея любила видеть своих жрецов фундаменталистами, а раз память у нее была долгая, то Лютер еще больше распалился.
— Фафизв! — повторил он, а в хвосте у него сочувственно зафукали и зафыркали его апостолы. — Фафизв! Да какое выло у тевя хлаво завилать евенка?
— Грит, Гея ей сказала. Грит, она до хрена больше работы переделала, чем ты и твои раздолбай.
— Но ангелы. Вне... — В ярости Лютер умолк, неспособный ничего сказать без возможного богохульства.
Почему Гея дала ей ангелов? Лютеру ангелов никогда не давали. У него никогда не было никаких ангелов. Лютеру даже не говорили, что ему могут дать ангелов.
— Не выйдет, — отважился он. — Твой ангел не долетит до Флеишходней.
Мальчик снова смотрел за руками хозяйки.
— Грит, очень даже выйдет. Грит, у нее этих ангелов как говна. Грит, у нее классно получится доставить любого мелкого засранца в Преисподнюю и гораздо дальше. Грит, как тебе отсосать сочного и сладенького от ее сочной и сладенькой...
Тут Лютер завизжал и ударил мальчонку. Тот принял это смиренно, как смиренно принимал все, что ему доставалось два последних года, — даже не отрывая глаз от рук Кали и не переставая переводить ее злобные проклятия. Он уже понял, что ни от какого врага ему не получить такой взбучки, как от родной госпожи.
Он ошибся. Лютер взмахнул крестом — и мгновение спустя мальчик упал замертво. А бывший пастор Артур Лундквист и его двенадцать апостолов тем временем насели на Кали. Все увлеченно ее рвали. Кали не сопротивлялась. Лежа на спине, она увлеченно кулдыкала, и смех ее еще сильней распалял Лютера...
Пока он вдруг не заметил, что все его апостолы мертвы.
ЭПИЗОД XII
Все собрались в той комнате, откуда похитили Адама.
Конел смотрел, как они входят — один за другим. Голова все еще страшно болела, но это была сущая ерунда по сравнению с тем страхом, что постепенно в него закрадывался.
Три титаниды были мокрые, но внимания не обращали. Мокрой была и Сирокко — но тоже как будто не замечала. Крис вытирался полотенцем. Выглядел он страшно усталым и сдержанным. Конел и понятия не имел о тех особых кругах ада, которые сейчас проходит Крис, но некоторые признаки не заметить не мог.
Мокрая Робин дрожала. Крис, когда закончил, отдал ей полотенце.
Искра...
На Искре по-прежнему была куртка Конела. Одной рукой она придерживала ее на плечах и дрожала при этом почти так же сильно, как и ее мать. И, хотя на девушке была куртка, и хотя она ее придерживала, она не делала никаких попыток прикрыться. Куртка и так доходила ей только до талии, так что низа не прикрывала. Так мало того — Искра так держала раненую руку, пока ее обрабатывал Рокки, что наружу вылезла одна грудь.
Похоже, Искра была лишена телесной стыдливости. Конел привык к такому у Сирокко и часто наблюдал ту же манеру поведения у давнишних обитателей Беллинзоны. Но для вновь прибывших это было удивительно.
Тут Конел вспомнил, как они прижимались друг к Другу в ее спальне. Никогда ему этого не забыть. А теперь он просто не мог оторвать от Искры глаз.
— Болеть будет сильно, — заметил Рокки.
— Доктора обычно так не говорят, — отозвалась Искра. — Наоборот — клянутся, что сильно болеть не будет.
— А я не доктор. Я целитель. И говорю, что боль будет адская.
Рокки вылил на порезы Искры антисептический раствор и принялся чистить. Лицо Искры окаменело, даже сделалось совсем некрасивым, но она не кричала.
Конел подумал, что она просто дурочка. Ему уже обрабатывали ранения от зомби. Рокки приходилось залезать глубоко, убеждаясь, что он добрался до каждой частички тления. Одно дыхание зомби могло на неделю уложить в постель. А с такими рваными ранами, как у Искры...
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
