Читаем без скачивания ЗОЛОТАЯ ОСЛИЦА - Черникова Елена Вячеславовна

Парадис помнил ее хрустальный голос, как будто любимая виниловая пластинка детства с простой задушевной песенкой, записанная на редкой скорости 45 оборотов, требовала столь же редкой проигрывающей аппаратуры. Хочешь прослушать - возись, ищи аппарат. Такая была жена.

Парадис помнил ее ноги, талантливую игру ее внутренних мускулов, ее стоны, никогда не бывавшие вульгарными или культовыми, - словом, всю ее сексуальную атрибутику, сводившую с ума его современников, - он помнил это отчетливо, как будто на выставке достижений народного хозяйства ему разрешили, в виде редчайшего исключения, потрогать настоящий космический корабль. И даже показали, как он работает. То есть - запустили корабль в небо с шумом, с огнем, грохотом, не понарошку, а потом быстренько посадили на стартовую площадку и объяснили, что это всё только в виде исключительного к Парадису отношения. А потом Парадис будто бы отошел от космического стенда, погулял немного, обернулся - и видит: над выставкой летает космический корабль, шумит, грохочет, всё всерьез, а через пару минут на площадь выпускают очередного посетителя, для которого, в виде редчайшего исключения, только что запускали тот же корабль...

Парадис понимал, что по отношению к таланту бывшей жены несправедливо словцо "эта", но ничего не мог поделать. Он пережил с нею всё, что можно пережить с сотней женщин. В ней одной умещались тысячи самых разных. Но к финалу он ощутил такой подвох, такую оскомину, что готов был сменить бархатную наволочку на голые доски нар. Не найдя в таковой перспективе привлекательности, он покинул выставку, но временами навещал стартовую площадку космодрома с легкой ностальгией по первому впечатлению. Оно не повторялось, и он успокаивался, успокаивался, успокоился - и встретил Ли.

И потерял ее - неизвестно почему. Где она? Парадис не ожидал, что всё еще способен страдать из-за женщины. Конечно, он понимал, что страдает из-за непознанной и утраченной возможности, а не от скорбного знания, но интуиция подсказывала ему, что скорбная ясность в данном случае не наступила бы. Талант Ли был другой. Гений похож на всех, а на него - никто; это изречение одно только и приходило ему на память, когда он общался с Ли. И сейчас он безумно хотел любой встречи с ней, даже разочаровывающей, даже разрывающей, любой, но только не этой жуткой пустоты, завалившей мир серыми хлопьями так густо, что нечем дышать.

Сидя на крышке рояля, невидимая Ли, невластная над материальной действительностью, слушала внутренний монолог своего нечаянно покинутого любовника и плакала без слез, поскольку у нее не было слез. Были сплошные всевидящие глаза - и все они плакали. Она рвалась к Парадису, но она не могла теперь сдвинуть с места даже пушинку.

Парадис всё же почувствовал ее: превосходный музыкант, он владел тонкими полями, умел жить в них и никогда не давал втянуть себя в беседы с дилетантами, пожизненно решающими основной вопрос философии. Он ощутил неожиданное облегчение, тоска и удушье отпустили его сердце, что-то мягко окутало его тело, поселилось в груди, успокоило.

Парадис поднял крышку рояля и положил руки на клавиши. Еще минуту назад он был уверен, что не сыграет сегодня ни единого звука, он был готов отменить завтрашний концерт и все гастроли. Еще через минуту он расслышал ми-бемоль-минорную прелюдию Баха из первого тома Хорошо темперированного клавира и обнаружил, что её играют его собственные руки. Повел плечами, выпрямился. Доиграл Баха, замер от удивления: вдохновение небывалой силы наполнило его сердце. Парадис не ощущал горя, в нем поселилось непонятное счастье вместе с изумительно ярким пониманием смысла всех мелодий, какие только помнил его мозг.

Он встал и подошел к балконной двери. Московские огни на черноте.

Парадис поднял руки и посмотрел на свои ладони. И вдруг словно ветер, странный круглый ветер нежно лег на раскрытые ладони. Парадис сжал кулаки, потом выпрямил пальцы, потом переплел пальцы, - ощущение круглого ветра в обращенных к ночному небу ладонях не исчезло. И круглый ветер словно что-то шептал ему, и успокаивал, и подталкивал к роялю, и душа Парадиса расширялась, выпрямлялась, он весь утонул в блаженстве сверхъестественного понимания чего-то высокого, сильного; это было необыкновенно, это было сильнее любого изо всех воодушевлений, пережитых им на сцене да и где угодно вообще.

Ли не могла сделать большего. Но и это было прекрасно. Это тоже оказалось жизнью - невероятно сильной и очень чистой, и в этой жизни не могло быть разрушающих слов, в ней остались одни ощущения, не передаваемые словами.

Оставив Парадиса, она полетела к ночному небу и нырнула в облака.

- Вы не против, дорогая, если я дочитаю вам эту историю до конца? - уточнил ночной попутчик.

- А почему вы спрашиваете вдруг? - уточнила Ли.

- Ну, может быть, вам не хочется вспоминать подробности. Ведь можно загадочно пропустить что-нибудь... Устроить какую-нибудь поэтическую недосказанность...

- О да, именно ради недосказанности я и мерзну в вашей колымаге вот уже... хотела сказать, битый час, но я

не знаю, который сейчас... И у меня вообще остановились часы, - удивленно заметила Ли, взглянув на запястье.

- Нет, они не остановились. Они точно показывают время, когда вы вошли в троллейбус, и будут показывать его до самой остановки, - объяснил Люцифер.

- До остановки чего?

- До вашей остановки. Вы забыли, о чем просили меня - показать вашу остановку, - вежливо напомнил ночной попутчик.

- Значит, вы решили все-таки выпустить меня? - безучастно спросила Ли.

- А эти решения не в моей власти, голубушка, чтоб вы знали, - подчеркнул ночной попутчик. - Чтоб вы не скучали, продолжите-ка ваш алфавит, а я отдохну.

- Мне он надоел.

- А вот без него вы отсюда точно не выйдете, - заверил он.

                                                              ***

Алфавит: Л

Тоже хорошая буква, правда? Символичная. Трудно выбрать, на кого ее повесить. Мне слышится в ней что-то протяжное, как песня бурлака, и длинное, как его веревка. Чем больше я понимаю рабскость горячих уверений в любви или их требований, тем менее хочу приписывать именно л ю б о в ь к хорошим воспоминаниям о хороших людях, оставивших свой вечный след - без претензий, упреков, капризов.

Я разлюбила этот термин, когда поняла, что о любви чаще всего вспоминают для освящения бытовой схемы: встреча, всплеск, симпатия ко всплеску, иллюзия истинности ситуации, наркотическая эйфория от преувеличенной, расширенной внешней жизни, страх перед возможностью успокоения и сжатия, крик-заклинание о л ю б в и как требование доказательств от другого, затем ослабление пут - и опять крики о л ю б в и, обо всяких там н а в с е г д а, словом, съешь меня и перевари, ну и так далее... (Вы, конечно, подумали: "Наив!")

Право слово, "я тебя хочу" - честнее. Словосочетание "я тебя люблю" надо запретить для использования между людьми. Оставить, скажем, дрессировщикам в цирке: входит в клетку мужественный человек в блестках и говорит тигру - "Я тебя люблю!" И тигр его за это - не кушает. Послушно через кольцо горящее прыгает.

Среди людей получается совсем наоборот: входит он в спальню и говорит... ну то же самое. А она за это перестает его слушаться, норовит пролезть в кольцо обручальное и - скушать.

Помните, во дворе моего детства был мальчик с пушистыми ресницами, барабанщик, книголюб, сердцеед и так далее. Когда нам было по тринадцать-четырнадцать лет и у нас ничего не вышло, кроме прогулок вокруг дома под неусыпным взором окрестных бабулечек, - я тогда не знала, что после прогулок со мной он шел в соседний двор, брал за руку свою любимую девочку, на год моложе нас, гулял с нею до ближайших кустов, снимал с неё трусики и погружался на полную глубину в ее двенадцатилетние нежности своим тринадцатилетним столбиком. И крутили они таковую страсть на природе лет пять подряд. Девочка потом с блеском вышла замуж за другого, родила мужу детишек и стала почтенной дамой: научилась посещать парикмахера, маникюрщицу, косметолога, портниху, читать кулинарные книги - и беседовать обо всем этом с другими достойными женщинами.

А барабанщик ушел в армию, перестал барабанить, потом покинул родной город и поселился в Москве. Женился на адмиральской дочке с большущей квартирищей и научился пить дорогие коньяки.

Всё нормально. И так бывает. И вообще: поезд, прибывающий по расписанию, - это не событие.

Когда я закончила институт и очутилась на улице, что было запрограммировано в символе "свободный диплом", я пошла по столице искать работу. Не потому, что мой муж ушел в армию, а его родителям и в страшном сне не снилось кормить меня, а потому что я всё делаю сама. Такая вот дура.

Я шла по Москве год. Я прошла тридцать восемь кадровых отделов и познакомилась с сотней кадровиков и кадровичек. У меня было престижное образование, а им требовались горничные и уборщицы. Я-то была согласна, но на дворе стояла советская власть, и любой кадровик с первого взгляда догадывался, что у меня в кармане лежит диплом. "Вы хотите, чтобы я сел в тюрьму?" - спрашивал меня очередной проницательный начальник. "Нет, что вы, конечно, не хочу..." - сначала перепуганно, а потом уже заученно отвечала я. "Тогда идите отсюда как можно быстрее, а лучше всего прекратите поиски. Вас не возьмут на работу с вашим дипломом. У вас высшее образование, и вы обязаны работать по образованию!" Я пыталась предложить компромисс: "Давайте не будем говорить никому, что у меня высшее, а вы мне заведете новую трудовую книжку..." Кто послабее, хватались от таких слов за валидол, а более выдержанные говорили: "У вас даже номер диплома на лбу написан, а не только специальность. Топайте отсюда!"