Через полстатера, едва не потеряв Руса из вида, они опомнились и наконец-таки тронулись за своим протеже.
— … а я верю, что наш князь пасынок этрусского бога! — не сдавался молодой, нешуточно разволновавшись за судьбу брата. — Так что вернется мой Рид, не наговаривай! Проклянешь ещё, невзначай…
Пожилой же наоборот: полностью взял себя в руки и лучился сарказмом.
— Как же это я смогу его проклясть, если сам Великий Рус Четвертый благословил этот поход, — язвительности Тода, могла бы позавидовать любая проторговавшаяся купчиха, завидующая удачливой соседке по лавке.
— Ну, Тод! Ох и вредный же ты старикашка! — отвечал Тид.
Вскоре, сами того не заметив, охранники въехали на дворцовую площадь — широкую мостовую перед большим двухэтажным домом. Хвала богам, они успели заметить скрывшегося в парадных вратах дворца Руса. На этом их миссия считалась законченной. До следующего выхода князя.
Глава 11
Гелиния перебирала текущие бумаги, подсовываемые вездесущим и как-то незаметно ставшим незаменимым помощником, секретарем Таганулом. Просматривала их, стараясь вникнуть в суть документа, а не путаться в туманных канцелярских формулировках, накладывала Величайшую резолюцию или отправляла на доработку сырой, по её мнению, указ. Она не замечала преданно-влюбленного взгляда молодого чиновника, который старался уловить любое желание княгини и исполнить его так, чтобы она продолжала оставаться в неведении о его услуге, будто бы все исполнилось само собой.
Этого молодого человека — тиренца, бывшего раба какого-то гроппонтского вельможи, Пиренгул выделил лично. Он как раз отбирал людей для своего Альвадиса и нужны были не просто «руки», а мастера разных специальностей как вдруг попадается канцелярист — знаток «той пергаментной кучки, которая и цветом на дерьмо похожа!», — как часто в сердцах восклицал князь, внешне, впрочем, ничем своих чувств не выдавая. Не выдал и сейчас, когда поразился схожести парня, несомненно — тиренца, со своим блудным зятем. Разве только глаза у Руса отличались глубокой серостью, как у всех этрусков, а у Таганула были обычными, карими и не такими наглыми. А так, особенно если взглянуть мельком и не придираться к широким тирским скулам — младший брат знаменитого Кушинарского князя, бывшего царя огромной Этрусии и прочая, и прочая, включая мужа любимой дочери. Подозрение о происках врагов: «И с этой стороны подобрались, сыны Тартара!», — вспыхнуло и схлынуло.
Пиренгул спокойно передал новоприбывшего юношу на проверку Максаду.
— Похож! — с ноткой восхищения прошептал коронпор. — Склонность к Силе?
Пиренгул, довольно улыбаясь, отрицательно покачал головой. Редко он видел своего друга таким пораженным.
— Хорошо. Наш Исцеляющий ауру внимательно просмотрит, а я поспрошаю. В Гроппонте воспитывался, говоришь? Ошейным рабом был? А что ж он бежал так поздно? — Максад рассуждал как бы сам с собой, ожидая ответа скорее от князя, а не от кандидата на должность, которого как бы не замечал.
Князь промолчал, хлопнул коронпора по плечу и вышел из кабинета главного безопасника, который, кстати, под свою службу занял целый кальварионский трехуровневый дом без окон — бывший склад какой-то дребедени, по заключению Руса — безвредной.
Парень оказался со всех сторон чистым и Пиренгул передал его в помощь тонувшей в бумажных делах дочери, упрямо не просящей у родного отца, опытного в делах государственного руководства, никакого содействия. И в целом, она справлялась. Сильно уставала, ошибалась чаще положенного, но управляла своим городом и долиной вполне разумно. А вот в канцелярии наблюдался бардак.
— Смею предложить тебе, княгиня, — витиевато заговорил Пиренгул, приведя к дочери кандидата в помощники. — Этого молодого человека. Во всем Великом Кальварионе лучшего специалиста по канцелярскому языку, от которого не только у тебя зубы ломит, не найти. — последние слова князь проговаривал медленно: на лице парня разгоралось такое неподдельное чувство, что Пиренгул тут же пожалел о своем решении. Успел обругать себя последними словами, перед тем, как обратил внимание на Гелингин: она оставалась абсолютно безразличной. Уж кто не заметил схожести помощника с собственным мужем, так это она.
«Ну и хвала богам! — успокоил себя Пиренгул. — Повезло тебе, гроппонтец. — Над пареньком действительно нависала опасность бесследно исчезнуть. Мысли князя переключились на Руса. — А зятьку, кстати, урок будет, если доченька… Тьфу, Предки! Простите своего потомка за недостойные мысли, но и пропадать от молодой жены — не дело!», — он понимал и принимал Русовские заботы по управлению Кушинаром, благодарил его за помощь в сохранении Тира — княжества с не до конца разбежавшимся населением, — за свой сохраненный венец, за свою жизнь, спасенную в нечестной дуэли; и все же, видя осунувшуюся дочурку, был зол на зятя. Ставя себя место мужа властной княгини, Пиренгул соглашался: «Не дело бабе государством править — о семье забывать», — но сердце болело за Гелингин, а не за него. Да пусть Рус был бы даже самим Френомом! — дочь есть дочь…
Гелиния застыла, не дочитав очередную бумагу. В её груди неожиданно поселился холод. Она вдруг поняла: сыну грозит опасность. Вскакивая со стула, отодвигая удивленного Таганула, княгиня себя почти не осознавала. Очнулась только в детской, держа на руках и прижимая к себе удивленного и спокойного младенца. Две няньки-кормилицы испуганно жались к стенке, молочный брат наследника сидел на ковре и сосал палец, с любопытством глядя на возвышающуюся над ним тетю.
— Вижу, здесь все в порядке, — выдавила Гелиния, соображая, что зря напугала простых тиренок. Тем не менее, глубоко за грудиной продолжал жить кусочек льда и теперь он трясся в противном ехидном хохоте: «Что, Дочь Солнца, съела? Погоди, не то еще будет… хи-хи-хи… — Гелиния чуть с ума не сошла, пока не разобралась, что это были её собственные насмерть перепуганные мысли. — Русчик, где ты! Ну почему тебя нет тогда, когда ты нужен больше всего на свете!».
Не успела она закончить этот призыв, как почувствовала легкую короткую душевную боль и сразу вспомнила, как только что поговорила с мужем и через полстатера он прибудет сюда.
«Прав он, надо было сразу ему „звонить“. Как я могла забыть? Дура, совсем в самостоятельность заигралась. Ну почему он всегда прав, Величайшая!», — с этой досадной мыслью успокоенная княгиня опускала сына на мягкий ковер из овечьей шерсти классической тирской работы, в узорах кроваво-зеленых тонов. В этот раз ей показалось именно «кроваво», а не бордово-красно-изумрудных.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
