Первой мыслью Калачникова было бежать, бежать куда глаза глядят, лишь бы быстрее выбраться из Шелонска. С трудом взял себя в руки: а куда бежать? Местонахождения партизанского отряда он не знал. Если попадет в деревню, крестьяне могут уничтожить его, как предателя. Да и как вырваться из города: Калачникова знал и стар и мал, и хорошие и плохие люди, знали и все полицаи. Сутулого, сгорбленного, сухощавого, с хохолком редких волос на голове, его легко можно отыскать даже в многотысячной толпе.
Вопрос о бегстве из города, таким образом, был решен отрицательно. Да и не хотелось быть трусом.
Но что делать? Ждать, когда придут полицаи или немцы и схватят в собственной квартире? Пойти к соседям и пересидеть облаву?
Он медленно бродил по комнате и думал о том, как найти выход из этого трудного положения. План возник неожиданно — рискованный, дерзкий, но, пожалуй, единственно правильный при сложившейся ситуации.
Калачников забрался на чердак и стал отбирать лучшие яблоки, которые хранились в ржаной соломе. Набрав кошелку доверху, он прикрыл ее плотной синей бумагой и направился в военную комендатуру. Рассуждал про себя так: если он пришел, следовательно, не чувствует за собой вины. Если его даже и выдаст под пытками связной, он отопрется: скажет, что Огнев мстит ему за переход на сторону немцев, за бегство из Лесного. Медикаменты тоже не улика, он категорически отвергнет это обвинение, да и немец-аптекарь не выдаст ни его, ни себя.
Несмотря на все опасения, Калачников все же верил в связных: вряд ли Огнев поручил бы такое дело первым попавшимся.
У военного коменданта Петр Петрович застал Муркина. Городской голова, вероятно, что-то докладывал и внезапно смолк, как только увидел Калачникова.
— Я обожду, посижу за дверью, — сказал Петр Петрович; Хельман кивнул головой.
— В движке обнаружили металлическую пыль, — услышал Калачников за неплотно прикрытой дверью голос Муркина. — Кто-то подбросил, чтобы вывести из строя.
— Нашли виновников? — спросил Хельман.
— Пока нет, — виновато ответил Муркин.
— Вы очень медленно ищете! — повысил голос комендант. — Все вы делаете ужасно медленно и плохо! Что сделали с работницей, у которой нашли Почетную грамоту?
— Повесили. Вчера повесили, господин обер-лейтенант, — угодливо и торопливо отвечал Муркин. — А грамоту на грудь прикололи.
— Приказ об изъятии советских учебников, выпущенных после семнадцатого года, подготовили? — спросил Хельман.
— Так точно!
— Что обещали за невыполнение приказа?
— Да у нас одна награда, — ответил Муркин, — расстрел или повешение. Вопрос возник, господин обер-лейтенант.
— Какой?
— Дореволюционных учебников ни у кого не сохранилось.
— А зачем они вам?
— Учить…
— Кого учить? — обрезал Хельман.
— Детей.
— Глупости несете, господин городской голова! — раздраженно произнес Хельман.
«А с ним, Муркиным, ты показываешь себя таким, какой ты есть на самом деле!» — подумал о Хельмане Петр Петрович.
Калачников услышал приближающиеся к двери шаги и принял безразлично-равнодушную позу. Полуоткрыв дверь, Хельман посмотрел на старика и пригласил его в кабинет.
— У вас что-нибудь срочное? — спросил Хельман уже не таким грубым тоном, каким он разговаривал с Муркиным.
— Очень срочное, — простодушно ответил Калачников.
— Что именно?
— Яблоки, господин комендант! Полез на чердак, а они такие красивые, душистые!.. Дай, думаю, отнесу господину коменданту, пусть испробует!..
— Благодарю. Садитесь, профессор.
В дверь постучали. Вошел хромой солдат, с которым Петру Петровичу довелось уходить из Лесного. Он доложил, что погоня за беглецом закончилась неудачей. Неизвестный сумел ускользнуть в лес, а при приближении к лесу преследующие были встречены ружейным огнем.
— Так… — сердито проговорил Хельман. — Значит, сбежал… А что говорит второй?
— Говорит, что он с братом нес яйца, чтобы обменять на соль и спички.
— Пусть фельдфебель доставит его ко мне. Я развяжу ему язык!
Фельдфебель привел паренька. Руки у него закручены за спину и связаны крепким узлом. Один глаз заплыл в кровоподтеке. Он взглянул на Калачникова, узнал его, незаметно, словно про себя, улыбнулся. Вероятно, он подумал, что Петр Петрович тоже схвачен гитлеровцами, и пытался ободрить его сочувственным взглядом.
— Ну, молодий шиловек, куда ходил? — с веселым видом по-русски спросил Хельман, предполагая расположить к себе парня.
— В город, дяденька господин! — писклявым, совсем детским голоском отвечал парнишка и тут же зашмыгал носом.
— Што же ви делал?
— Яйца хотели обменять на соль и спички.
— Обменил?
— Не все.
— Куда возвращался?
Мальчик не отвечал. Он смотрел на Хельмана здоровым левым глазом и чуть заметно шевелил губами.
— Ну, молодий шиловек? — Хельман небрежно, словно невзначай, взял в руки пистолет, поиграл им.
— Домой, дяденька господин!
— Куда домой?
Парень опять замолчал. Но вот в глазах его вспыхнул луч надежды. Калачникову даже показалось, что парень улыбается.
— Мы возвращались домой, в Гучки, дяденька господин! — быстро и уверенно проговорил он.
— Гучки? — Хельман обернулся к Муркину, отступившему в темный угол комнаты.
— Так точно, есть такая! — доложил голова. И тише, многозначительнее: — Та самая…
— Ах, так! — оборвал его Хельман.
«Та самая! Значит, городской голова в курсе дел. Выходит, ему все же больше доверяет обер-лейтенант? В таких делах — пусть! А Гучки, видимо, правильно… Та самая!» — рассуждал про себя Петр Петрович.
Долгое время комендант смотрел на парня, потом обернулся к Муркину.
— Отправьте его со свой людими, — сказал он по-русски. — Если подтвердится, оставийт деревне, врет — взять в город!
Паренька увели. Ушел и Муркин, закончивший очередной свой доклад.
Хельман заговорил с Калачниковым по-немецки.
— Большевики обвиняют нас, господин профессор, в жестокости, садизме и бесчеловечности, в том, что мы не гуманны. Вы убеждаетесь, что это ложь?
— Убеждаюсь.
— Парня я мог расстрелять и не сделал этого.
— Вижу, господин комендант. Я очень рад, что судьба привела тогда вас в мой сад. Мне так недоставало общества культурных людей!
Думал о другом: «Не расстрелял, чтобы живым сжечь. Гучки предназначены к истреблению — и мальчугана туда. Нечего сказать, хороша у вас гуманность!»
— В Германию не тянуло, профессор?
— Всегда, господин комендант, всегда! Меня всю жизнь называли германофилом. И от большевиков за это попадало. Как я мечтал побывать в Германии!
