Читаем без скачивания Первые гадости - Владимир Бацалёв

— Мы переписывались, — сказал глубокий старик.

— Письма вы, конечно, сохранили?

— Конечно, я их сжег, чтобы не скомпрометировать посла.

— Расскажите лучше про императрицу Марию, которая стреляла в Зимний дворец, или про Надежду Константиновну, которая умела считать до девяти.

— Я про это ничего не слышал, — сказал Макар Евграфович. Василий Панкратьевич дернул носом бешено и закричал:

— Нам степной коммунист, как вы его называете, нравится больше полюбовного выродка!

— Кому «нам»? — спросил глубокий старик.

— Свадьба Кустыма и Вероники — дело решенное! Мной решенное! А ваше дело — ковырять метелкой тротуары!

— Не будет этой свадьбы! — сказал глубокий старик. — Вернее, будет, но жениха мы поменяем.

— Уж не вы ли поменяете?! — закричал Чугунов пуще прежнего.

— Именно я, — ответил Макар Евграфович.

— Знаете, что я с вами сделаю?

— А я с вами что сделаю!!!

— Нет уж, сначала послушайте, что с вами буду делать я!

— Мне не страшно, — сказал глубокий старик. — Возраст обязывает храбриться.

Первый секретарь стукнул кулаком по селектору так, что выскочили кнопки, и рявкнул:

— Петрова и Егорова!

Тут же вошли два бугая-близнеца в костюмах и галстуках.

— В Кащенку! — скомандовал Чугунов.

Костюмы-близнецы схватили сразу сморщившегося Макара Евграфовича под руки, сунули по кулаку в щуплое тело и потащили вниз по лестнице, прямой как сквозняк. На улице один бугай пошел искать водителя служебной «Волги», болтавшегося в праздности, а другой остался сторожить, удерживая старика за рукав.

— Пустите меня, — сказал Макар Евграфович, слегка дергаясь. Петров-Егоров даже не посмотрел в ответ, а свободной рукой достал сигарету и сунул в фарфоровые зубы.

— Василий Панкратьевич себя велел везти, а не меня, — сказал глубокий старик.

Петров-Егоров был глух и нем.

Макар Евграфович немного подумал над будущим: над непробиваемым окном, палатой без двери, над светло-зелеными стенами, коридором в шестьдесят шагов, над ежевечерним уколом в зад, о соседе, затравленном таблетками, о психиатре, ставящим диагноз по звонку из райкома, — и рванулся вперед что было сил, оставив рукав сношенного пиджака бугаю, который плюнул сигаретой и пошел вдогонку лениво и уверенно. За углом оказался перекресток, светофор привычно и однозначно посмотрел на глубокого старика красным глазом, но деться Макару Евграфовичу уже было некуда: бугай дышал в затылок паром. Старик выскочил на проезжую часть, поскользнулся, успел проклясть райкомовского дворника мысленно и тотчас отлетел на тротуар, размозжив голову о кузов грузовика. Петров-Егоров остановился метрах в пяти от тела, повернулся боком, косым и опытным взглядом констатировал смерть и пошел к райкому прогулочным шагом, запихивая оторванный рукав в карман и повторяя, как попка-дурак: «Машины не надо, машины не надо…»

Когда бугаи открыли дверь, за которой заседал партхозактив, Василий Панкратьевич распекал директора завода, как баба в метро — пионера, не уступившего ей место, ругал так, что самому было противно слушать.

— Он приказал долго жить, — сказали Петров и Егоров и развели руками, — совершенно случайно…

— Выполняйте приказ! — рявкнул первый секретарь, и, поскольку директор завода тотчас встал и вышел, бугаи не поняли, кто адресат команды…

Василий Панкратьевич и сам ничего не понял, только вечером удивился, что дочь с ним не разговаривает и не выходит из комнаты, но приписал ее неразговорчивость совсем другой обиде…

Сначала Аркадий получил письмо от Победы, где черным по белому стоял день свадьбы, и показал Чекрыжникову.

— Ваше дело — добыть мне увольнительную или отпуск, — сказал Аркадий.

— А я тут при чем? — спросил капитан.

— Вы разве не хотите погулять на свадьбе? — спросил Аркадий.

— Очень хочу, даже во сне вижу, — сознался Чекрыжников. — Но я бы предпочел гулять в роли жениха.

— Жениху много пить нельзя. Соглашайтесь на роль посаженого отца!

Капитан пораскинул мозгами и охотно согласился. А потом Аркадий получил письмо от Победы, где сообщалось о смерти Макара Евграфовича и похоронах, которые взяли на себя Чищенный и Воронья принцесса. «Отец дал нам много денег, — писала Победа, — и я сначала не брала, но потом решила, что не взять — выйдет еще хуже, чем взять. Может, отец раскаивается и по-человечески жалеет Макара Евграфовича не меньше нашего, но сказать вслух стесняется? У коммунистов так бывает, потому они и народ особенный… Только могильщики ни за какие деньги, ни за любые коврижки, ни по чьему приказу не согласились долбить промерзший грунт, поэтому ковыряли Чищенный и Никита Чертиков, а мы с Вороньей принцессой носили им кофе в термосе… ЖЭК выделила автобус для похорон и двух дворников, потому что Чищенный, Чертиков и Леня не донесли бы гроб, вернее, донесли бы с надрывом, а Простофил хоть и согласился встать четвертым за водку, но не пришел и напился с кем-то в другом месте».

Аркадий тоже почувствовал себя виноватым в отношении к глубокому старику. Последний год в армии, вспоминая споры с Макаром Евграфовичем, Аркадий уже находил их смешными и бестолковыми. Во всяком случае больше подобную ерунду он обсуждать не собирался и убеждал себя так: «Нет слов, Макар Евграфович — очень хороший человек, но я его уже перерос. Мне теперь нужен очень хороший человек другого уровня развития». И вот только после его смерти подумал: «А может, Макар Евграфович мне поддавался? Может, он всем поддавался? Как опытный учитель, открывая суть постепенно и делая вид, что ученик дошел сам до желаемой сути и уже пора ему двинуть дальше?.. Я, наверное, сильно обидел его в последнюю встречу, когда сказал, что ничего не добьюсь в жизни, если повсюду, по его совету, буду демонстрировать свою ученость, что с анекдотом про Чапаева или Штирлица на устах сорвешь больше ученых степеней, чем с цитатой из Платона в оригинале, от которой непосвященный в разум только растеряется: ему и стыдно и обидно за бесцельно прожитые, и виду подать нельзя. Шибко грамотные этой стране не нужны, в ней только серость коммунально уживается: активисты, крысы и голуби… Один стоит с утра до вечера за куриными потрохами, другой пробивает чек в кассе, третий в очереди пишет труд о затылках, четвертый трется от безделья и за компанию… Но как же их всех угораздило в одну очередь? — вот чего никак не пойму».

И так Аркадию стало тошно на душе, что он ушел от людей на поле полевых штабов и до темноты сидел одиноко в кустах. «Никому я не нужен теперь в этом мире, кроме Победы, никто меня не ждет и помогать не будет хоть советом, — думал он чуть не плача. — Странно ведь, что все мы, входящие в эту жизнь, никому не потребны по одиночке. Нас принимают только толпой. Этакая утрамбованная друг другом масса взрослых объявляет призыв совершеннолетних в редеющую массу! Я тебя породил, я тебя и призову для твоего же блага, которое ты оценишь к старости. Комиссуются лишь малолетние преступники, сумасшедшие и гомики… Но я-то считаю себя нормальным!.. Впрочем, все психи считают себя нормальными… Но меня-то медкомиссия признала годным!.. Впрочем, у нее план по валу. Что же мне решить? Умственно деградировать до капитана Чекрыжникова и Девятка яиц? Но на фиг я такой нужен Победе? Или до конца жизни доказывать на каждом углу, как я всем необходим, как без меня всем будет плохо?.. Что ж предпринять-то в самом деле? Уже ломятся на посадку сопляки, улетающие вдаль, прилетающие вблизь, «в этот край таежный», а я все решаю в очереди, какой рейс лучше. Потому и решаю, что видел: эти погибнут на взлете, эти споют дружно, может, и спляшут под крылом самолета, а эти сделают главное — не постареют сердцем, — но мозги им вытрясут в полетной болтанке…» — тут он вытер сопли, которые уже потекли за воротник от долгого сидения в кустах, и решил еще думать и гадать о себе в более теплом месте.

Победе он задал вопрос в письменном виде и с экономией слов: «Как погиб Макар Евграфович: переходя улицу на красный или желтый свет?»

Победа прочитала и ничего не поняла.

— Какая разница! — удивилась, потому что голова ее была полна совсем другим.

Тракторович уже на правах жениха поселился в каморке домработницы — обихоженном стенном шкафу — и преследовал Победу воздушными поцелуями по всей квартирной площади. Бедная девушка оказалась до того непристроенной в отчем доме, что запиралась в туалете и роняла слезы в унитаз, всхлипывая отчетливо и сознательно, когда Кустым пугал ее, засунув губы под дверь, страстными абдумбадратами. Изредка подходил к двери и Василий Панкратьевич.

— Как свадьбу прикажешь готовить, дочка? — спрашивал он в щель.

— Как похороны, — ревела Победа в унитаз.

Чугунов махал на нее рукой и, не теряя времени, с места обучал желаемого зятя партийной лексике и объяснял употребляемые коммунистами прибаутки.