«Как это оказалось возможным? – подумал Степан. – Пушками такую стену не возьмешь. Подкопа со стороны реки сделать невозможно…»
Потом он вспомнил о том, как бывалые стрельцы рассказывали о таком способе: во время штурма специальная группа людей, которых всеми силами прикрывают, подкатывает пороховые бочки к крепостной стене и устраивает взрыв. Дело это очень опасное и ненадежное. Попробуй, подберись вплотную к обороняемой стене крепости! Сто раз успеют тебя расстрелять из луков и пищалей, а потом еще и кипящей смолой обольют, так что жив не останешься. Но даже если доберешься до стены и устроишь взрыв, то ведь взрыв должен быть очень мощным, чтобы достичь какого-то результата. Сразу несколько пушек с порохом – заряд немалый. А направить его невозможно. Так что взрываешь огромный заряд и при этом не знаешь, в какую сторону пойдет взрыв. А если в твою? Задание если не для смертников, то для чрезвычайно храбрых людей. Для тех, кому жизнь не дорога.
Пороховой дым стал рассеиваться, а следом за этим начала оседать каменная и кирпичная пыль, поднятая рухнувшим участком стены. Из пролома показались нападающие. Изнутри, в крепостном дворе, их уже ждали изготовившиеся к отражению атаки стрельцы. Горели запалы пищалей, сверкали обнаженные сабли и заостренная сталь бердышей – грозного стрелецкого оружия. В свете факелов метались люди.
Из пролома рванулись в бой нападающие. Они лезли по камням рухнувшей стены, перепрыгивая через завалы. И как они выглядели!
«Это не ливонцы, – успел подумать Степан. – И не шведы».
Никогда он не видел такого! Воины были в железных кирасах и панцирях, а поверх были надеты белые полотняные безрукавки с изображением прямого черного креста. В крепостной пролом рванулись рыцари-монахи Тевтонского ордена!
«Вот для кого жизнь не дорога, – ответил на свой собственный вопрос Степан. – Вот кто устроил взрыв, рискуя жизнью, и кто сейчас первым идет в бой! Это тевтонцы!»
Теперь стало понятно, что происходит. Тевтонцам и вправду было нечего терять. Эстляндская земля с городами Ревель и Дерпт была их единственной страной, из которой им некуда было отступать. Католический Тевтонский орден оказался зажатым между протестантской северной Германией и Россией, исповедующей восточное христианство по греческому обряду. Помощи тевтонцам ждать было неоткуда, отступать им было со ставшей родной земли некуда, а сдаться они не могли. Да царь Иоанн по прозванию Грозный и не стал бы принимать капитуляции у заклятых врагов Греческой церкви.
В Ливонской войне каждый бой для рыцарей-тевтонцев был как последний. Они шли в него сомкнутыми рядами, с черными крестами на груди – не на жизнь, а на смерть.
Началась сеча: стрельцы вступили в схватку с тевтонцами. Рассветало, первые проблески утренней зари прорвались сквозь затянутое тучами небо и осветили кровавый бой, кипевший вокруг ивангородской крепости. В холодном воздухе мелькали бердыши, лезвия сабель, и слышались хрипы умирающих…
– Держаться! – яростно кричал со стены воевода Хованский, размахивая тяжелым палашом. – Слышите? Держать пролом!
Сбоку от тюремной ямы послышался топот копыт – это выводили из конюшни и седлали лошадей.
Оседавший пороховой дым, которым был окутан двор крепости, проник и в яму, отчего воздух сделался удушливым. Ветер сюда не достигал, а пороховые газы заполнили пространство. Узники закашлялись.
– Эй, капитан! – послышался сверху голос, казавшийся поначалу незнакомым. – Капитан, вы здесь? Отзовитесь, мы ничего не видим.
Кричали по-немецки, так что, кроме слова «капитан», Степан ничего не понял. Понял только, что обращаются к нему, и лишь спустя миг догадался, что это был голос Франца фон Хузена – младшего из баварских братьев.
Впрочем, и без всяких слов было предельно понятно: настал последний и единственный момент, когда возможно спасение от неминуемой смерти. Этот миг пройдет стремительно, он промелькнет и больше не повторится. И пропустить его нельзя.
Они закричали все вчетвером! Орал Василий, вопил Степан, пронзительно визжал Лаврентий, и им вторил очнувшийся от ступора Лембит…
Наверху Франц рубил деревянную решетку попавшимся под руку топором. Альберт, склонившись, светил ему догорающим факелом. Вниз летели щепки, слышались хруст дерева и грубая баварская брань. Спустя минуту в образовавшуюся брешь просунулась всклокоченная голова Франца и его протянутая рука.
Оказавшись на свободе, бывшие пленники огляделись. Нелегко было в первые мгновения разглядеть, что происходит. Еще не совсем рассвело, и в рассветном сыром тумане повсюду виднелись лишь огни факелов, костры и мечущиеся по двору крепости люди.
Неподалеку седлали лошадей: по приказу воеводы стрельцы заранее готовились к отступлению в случае неудачи. Но бой на стенах еще продолжался, а в проломе стены кишели схватившиеся группами и поодиночке русские и тевтонцы. За стенами крепости ревели трубы, призывая наступающих приободриться.
– Скорее, – сказал Франц. – Скорее, мы знаем одно место…
Лембита пришлось вытаскивать из ямы всем вместе – его вывихнутая нога распухла, и он не мог наступать на нее.
Братья побежали в противоположную от места сражения сторону, а за ними кинулись Василий с Лаврентием и Степан с Лембитом, тяжело повисшим у него на плечах. По дороге Василий нагнулся и выхватил из ножен убитого снарядом стрельца длинную саблю.
Сзади слышался гвалт битвы, но теперь все внимание беглецов занимало другое – собственное спасение.
В низкую, окованную железом дверь первым нырнул Альберт, за ним Франц, а потом все остальные. Оказавшись в подвале со сводчатым потолком и кирпичными стенами, они пробежали узким подземным переходом, пока не уткнулись в еще одну дверь, надежно запертую висячим замком.
Возле двери копошилась человеческая фигура. Человек в длинном, до полу кафтане и в островерхой шапке с меховой опушкой пытался отпереть замок. Услышав сзади топот ног, он нервно оглянулся, и все тотчас узнали опричника Михайлу. Увидев освободившихся узников, он замер на месте, не в силах пошевелиться от ужаса.
– Что, брат, – зловеще сказал Василий, оттесняя плечом товарищей и выступая вперед. – Не любишь воевать?
Опричник ничего не ответил. Его глаза метались из стороны в сторону, он нервно сглатывал…
– Про великого государя любишь рассуждать, – продолжал Василий, стараясь говорить спокойно, но с нарастающей яростью в голосе. – Только сражаться за государя ты не любишь. Твои товарищи там на стенах погибают, а ты бежать вздумал?
