VIII
Вот он, сбывшийся кошмар попаданца: оказаться в мире, на первый взгляд в повседневных, бытовых деталях неотличимый от того, ты оставил — и внезапно выяснить, что на некие фундаментальные СУЩНОСТИ это сходство не распространяется! Что послезнание твоё не стоит выеденного яйца, что решительно всё здесь,— от карьер основных политических деятелей до тенденций технического прогресса — пошло по иной колее. И даже книги и письма здесь пишут — и будут писать! — другие. Нет, не принципиально иные, но всё же, отличающиеся от известных тебе. К примеру, Ефремовский «Час «Быка», в моей реальности вышедший в виде отрывков в технике Молодёжи» в шестьдесят, кажется восьмом году — надо будет отыскать этот номер в библиотеке, хотя я и без того уверен, что увижу там совсем другое произведение, мало похожее на то, чем я зачитывался в своей юности. А с чего бы ему спрашивается, быть похожим? Я, конечно, тот ещё литературовед — но знаю, что в «том, другом» варианте истории «Час Быка» создавался под впечатлением культурной революции в Китае. Впрочем, не буду настаивать: может я и не прав, и могучий интеллект Ивана Антоновича обошёлся бы и без столь явных ассоциаций. Возможно и то, что он упорно представлял свой роман как антимаоистский, на что ясно указывали журнальные иллюстрации, заранее предвидя обвинения в идеологических ошибках и клевете на советскую действительность — привет Юрию Андропову, поднявшему этот вопрос аж на заседании Секретариата ЦК! И недаром, наверное, Ефремов так высказывался о своём творении: „Ярая книга! Пропитана яростью, которая накопилась у нас. Это удивительно! Я их понять никак не могу. Они рубят сук, на котором сидят…“
Но ведь здесь этот сук никто не рубит, верно? Ладно, бог с ним, с Китаем, в котором «культурная революция», хоть и состоялась, но обошлась без уродливых перегибов и, соответственно, не вызвала такой реакции в нашей стране! Сам СССР стал другим за эти тридцать семь без малого лет — если принять за точку бифуркации обнаружение «звёздного обруча» гобийской экспедицией Ефремова в сорок восьмом, что тоже, строго говоря, далеко не факт. История вышла… светлее, что ли? Добрее к людям и их судьбам? Мне трудно подобрать подходящие определения, но факт остаётся фактом — Карибского и Берлинского кризисов здесь не случилось, Вьетнамская война, как я уже успел выяснить, хоть и состоялась, но в лайт-версии, без того ожесточения, да и закончилась на три года раньше. Да, ядерные субмарины с межконтинентальными ракетами на борту всё ещё бороздят океаны и прячутся подо льдами, а другие ракеты ждут своего часа в бетонированных стартовых шахтах, но, похоже, угрозу ядерной войны никто больше не рассматривает всерьёз, и ядерное разоружение, полное или частичное — не более, чем вопрос времени. Чехословацких событий шестьдесят восьмого здесь тоже не случилось, обошлись полицейскими мерами. Не было, надо полагать, и Новочеркасского расстрела, не в последнюю очередь спровоцированного идиотскими решениями лысого кукурузника — а ведь все эти невесёлые события как раз и пришлись на то время, когда Иван Антонович работал над своим романом…
Для меня же вывод более, чем очевиден: обычное для попаданца занятие вроде «спасения СССР» не прокатит. Потому что — не от чего его спасать! Я иронизирую, разумеется, но ведь то, что я успел узнать и увидеть собственными глазами более всего напоминает мне тот светлый, полный надежды и грандиозных ожиданий мир, из которого стартовали космонавты "Зари" — и неудивительно, что здесь этот фильм практически не отличается от того, что я видел в своём детстве. Или же, прошлое той Земли, где жила Алиса Селезнёва, и летали по всей галактике звездолёты и был в Москве удивительный «КосмоЗоо»…
Размечтался? А как тут не размечтаться, если в недавнем выпуске «Очевидного-невероятного» Капица долго и пространно рассуждал, когда люди доберутся до Юпитера и Сатурна — через три года, или всё же придётся подождать ещё десяток лет? И ведь не на пустом месте спорили — наш руководитель развесил на доске плакаты, демонстрирующие действие «орбитальной катапульты» и долго растолковывал нам, как это устройство приблизит человечество к Дальнему Космосу. Кстати, оказалось, что специалисты называют его «космическим батутом» — услыхав это, я хрюкнул, сдерживая смех, поскольку на память немедленно пришёл язвительный совет Рогозина, данный в своё время американцам: «летать на орбиту с помощью батута». Выходит, здесь они — да и мы тоже! — этому совету последовали?
Всё это здорово, разумеется — но мне, попаданцу, что теперь прикажете делать? То-то, вот и я понятия не имею. По всему выходит — просто жить. Жить — и радоваться тому, что здесь вполне могут сбыться те надежды, которые не сбылись там.
Хотя — может, я чего-то ещё не знаю, и на самом деле картина не столь радужная? Как говорили, в недоброй памяти девяностых: «Если ты не понимаешь, кто в схеме лох, это значит что лох — ты сам». Что ж, в любом случае — как говорят в Одессе, будем посмотреть…
— Не секрет, что за семейные обстоятельства такие, что надо пропускать целый учебный день?
Беседа состоялась на следующий день, после пятого урока, которым был русский. Я передал классной дедову записку, получил официальное разрешение не приходить в школу в ближайшую субботу, так что на вопрос русички свободно можно было и не отвечать. Но — зачем?
— Дед собирается в Запрудню, это посёлок под Москвой. Там его родня — живут там, работают, и всё такое. Дед ездит иногда к ним в гости и вот, решил взять мня с собой.
Строго говоря, я сказал правду: в Запрудне немало дедовых родственников, и даже егерь дядя Семён, служащий в местном охотхозяйстве, приходится деду сколько-то юродным то ли племянником, то ли братом. Хотя — чего мне скрывать? В конце концов, истинную цель этой поездки при некотором полёте воображения можно воспринять, как стремление пойти по стопам иных русских писателей, немало когда-то походивших по среднерусским лесам с ружьишком и собакой.
— А ещё мы собираемся поохотиться. Собаку вот попробовать, как она по вальдшнепу будет работать. Молодая, ещё, года нет учить-то её учили, а на настоящую охоту до сих пор не брали — надо же когда-то и начинать? Да вон, Титова её видела, мы живём в соседних домах и каждый вечер вместе собак выгуливаем…
Ленка в ответ только захлопала глазами — с ней-то я своими планами поделиться забыл. Ещё две девчонки из нашего класса, слышавшие мой разговор с Татьяной Николаевной, изумлённо уставились на меня, причём Кудряшова (вот уж, действительно, в каждой бочке затычка!) даже изумлённо приоткрыла рот. Похоже, к моей репутации первого школьного хулигана и странного всезнайки добавился ещё один штришок — весьма, надо сказать, многозначительный…
— А птичек тебе не жаль? — удивлённо приподняла брови русичка. — Этих самых… вальдшнепов, да? Живые же…
…Что ж, ты сам этого хотел, Жорж Данден!..
А чего их жалеть? Я демонстративно пожал плечами. Дичь же! И потом — как думаете, Пришвин или, скажем, Тургенев — они тоже по поводу каждого подстреленного селезня слёзы проливали? А ведь оба знали толк в ружейной охоте, и даже в книгах своих об этом писали! Или вот вы, скажем, — я кивнул слушательницам, — вы сегодня на завтраке съели по сосиске?
Ну ла, как и все… — подтвердила Кудряшова.
— Как полагаешь, корова, из которой её сделали, сама свела счёты с жизнью?
Против таких аргументов ни кого не нашлось. А Ленка, вовремя уловившая, к чему я клоню, даже послала мне озорную улыбку — незаметно для одноклассниц, разумеется. И так о нас с ней уже болтают невесть чего…
— Ну хорошо, убедил… — учительница примирительно подняла перед собой ладони. — Но, раз уж ты пропускаешь литературу в субботу… Девочки, напомните — когда у нас урок на той неделе?
— Во вторник, Татьяна Николаевна! — с готовностью отозвалась Ленка, а я немедленно насторожился. И, как выяснилось, не зря.
— Вот и хорошо. Тогда вот тебе, Монахов, дополнительное домашнее задание. Раз уж ты так хорошо знаком с творчеством Пришвина — напиши дома небольшое сочинение, на пару страниц, посвящённое сравнению вашей охоты с той, о которой он писал. А я прочту твоё произведение перед классом, и мы все вместе его обсудим. Ну как, справишься?
