Читаем без скачивания В плену страсти - Эйлин Драйер

Сара кивнула, коснувшись головой его груди.

– Хорошо, но тогда постарайся не привлекать к себе внимания.

Йен усмехнулся:

– Можешь мне верить или не верить, но я умею становиться почти незамечаемым. Разумеется, шапка может в этом помочь.

Сара не смогла сдержать улыбки.

– Хорошо, тогда буду искать глазами веревки для сушки белья.

Они продвигались вперед по маленьким улочкам на север и восток, от Уоттен Фитцпейна к Монквуду, одну за одной минуя деревушки на сильной спине Харви. Сара искала глазами дорожные указатели и прислушивалась, не слышно ли где-то еще одного стука копыт.

– Я и не думала, что тьма может быть такой темной, – сказала она в какой-то момент, пытаясь в кромешном мраке разглядеть надпись на указателе на одном из перекрестков. – Ничего не вижу, – пожаловалась она. – Не удивлюсь, если мы не доедем до Уэльса.

В основном они молчали. В отличие от раздражающей и тревожной спешки последних дней время вдруг растянулось и замедлилось, а ночь стала такой тихой, что Сара слышала собственное дыхание. Усталость, с которой она пыталась бороться, постепенно одолевала ее, а холод начал проникать в каждую ее косточку и жилку.

Это должно было бы успокаивать ее. Сара любила тишину. И темноту. Но лишь потому, что обычно они означали временную остановку обязательств и взаимных упреков. Однако сейчас тишина была не спокойной, а тревожно пустой. И эта пустота, само собой, стала наполняться эмоциями.

Все началось довольно спокойно. Холод стал овладевать ею.

Когда Сара поежилась, Йен распахнул сюртук, который был ему сильно велик, и, расправив его полы, застегнул пуговицы так, что они оба оказались в нем. Прижав Сару крепче к груди, он опустил голову на ее макушку, создавая таким образом нечто воде кокона, защищающего ее от ночи.

Его тепло быстро окружило Сару. Его запах, его сила и защита. Но больше всего Сару взволновало то, что его восставшая плоть уперлась в ее ягодицы. Ее тело, так не привыкшее к настоящему желанию, пылало, как огонь, от его прикосновений, от исходящего от него запаха. Сара чувствовала себя одновременно разгоряченной, дрожащей от холода и какой-то странно плавящейся, как будто вся ее сила и решимость таяли в ней всего лишь от тепла его дыхания, касающегося ее шеи. Ничего не хотелось ей больше, чем навсегда остаться там, где она была сейчас, наслаждаясь уютом его объятий, который дарили ей его сильные руки. Поднять свое лицо к его лицу и слиться с ним в поцелуе. Она жаждала его поцелуя, его прикосновений, его огня. Ей хотелось ощущать прикосновения этих больших, сильных рук к своему телу, хотелось принять в себя его плоть.

Это было докучливое чувство, целиком состоящее из вихря и неуверенности. Из желания, опасений и страха, которые так стремительно и шумно кружились в ней, что Сара опасалась, как бы эта какофония не разбудила каждую птицу в Дорсете.

Если бы она могла, то просто бросилась бы в эту бурю чувств и бесследно растворилась в ней. Она улыбалась бы в темноте и крепче прижималась к Йену.

Но все было не так просто. Если бы дело было только в чувствах, она смогла бы перенести их. Но в какой-то момент посреди ночи, когда они ехали по холмистой местности, освещаемой лишь размытым звездным светом, что-то более коварное стало охватывать ее. Что-то, что еще сильнее пугало ее. Что-то, что распространялось, как поземный туман по утрам, – низкий, зыбкий, раздражающий, что неумолимо смешивалось с ее нуждой в тепле, уюте, близости.

Сара сидела верхом на коне, а Йен обнимал ее обеими руками, его голова прижималась к ее голове, его дыхание согревало ее шею, и в этой ночной темноте ее посетило одно воспоминание. Она в школе с подругами. Все собрались в крохотном мрачном дортуаре с пятнами плесени на потолке и с кроватями, накрытыми серыми одеялами. Лежа на кровати на ярко-желтом вязаном покрывале, которое прислала ей мать, Пиппа говорит, что чувствует себя дома лишь тогда, когда входит в семейную библиотеку. Запахи кожи и старой бумаги, послеполуденный свет, проникающий в комнату через окна со средниками и поблескивающий на кучках пыли, шорох толстых турецких ковров, теплый, медовый цвет дубовых панелей. Вот это, говорила Пиппа, и есть для нее ощущение дома. Бесконечное ощущение принадлежности, комфорта и стабильности. Такое же, какое дарят ей материнские объятия.

О нет, сказала Лиззи, которая, сидя за письменным столом, вышивала в подарок своей сестре картину их материнского сада. Выходишь из гостиной и видишь ровно подстриженные кусты самшита и фиалки, сотни видов роз, жимолость, лилии и ирисы, вдыхаешь головокружительные ароматы вечнозеленых деревьев. А в воздухе над сверкающим декоративным прудиком кружат ласточки. Согретая солнцем каменная стена, которую она изобразила, рисуя эту сцену. Вот это, считала Лиззи, и есть дом. Там безопасно, там тебя принимают и понимают.

Нет, не согласилась Фиона, вертя в руках серебряную брошь в форме кольца. Запах горящих торфяников, вереска и шерсти. Яркая белизна беленых каменных коттеджей с тростниковыми крышами, в каминах которых всегда горит огонь. Пресные лепешки, знакомые клетчатые занавески и суета матери, готовящей еду. Чувство близости, поддержки и уверенность в том, что по крайней мере в этом месте она может быть храброй.

Потом все девочки повернулись к Саре, которая сидела, прислонившись к изголовью кровати с пустыми руками и поджатыми под себя ногами, чтобы они не видели ее чертовы заштопанные чулки.

– А что ты скажешь? – спросила Пиппа, не представлявшая, какую беззаботную жизнь она вела.

Сара до сих пор помнила, какой потерянной себя ощутила, пытаясь ответить на этот вопрос. Как она могла объяснить им, что ей не с чем сравнивать свою жизнь? Что дом казался ей экзотической страной, в которую ее никогда не пригласят? Что она до боли изнывала от черной, густой зависти, представляя картины, которые они описывали, потому что просто не понимала подруг.

Ни одна из них, находясь в здравом уме, не сказала бы ничего подобного о доме священника с его мрачным интерьером, вечно царящей в нем тьме и суровыми ритуалами. Молитвы при пробуждении, молитвы перед едой, молитвы, когда ее наказывали за то или иное нарушение. Но даже если бы жилище викария было теплее и светлее и в нем пахло бы вкусной едой, ей никогда не предложили бы считать его домом. Она была там всего лишь арендатором, за которого платил ее отец.

Теперь Сара называла домом Фэрборн. Она боролась за право называть его так. Но по правде говоря, это не соответствовало действительности. Сара любила старый дом. Она пыталась полюбить Босуэлла и его семью. Но, уехав оттуда, она наконец призналась себе, что Фейбурн был ей не больше домом, чем жилище викария.

Что начинало ее пугать, так это то, что, прорываясь через бесконечную тьму, Сара начала понимать чувства подруг. Ощущение этого вспыхнуло в ней в то мгновение, когда Йен обнял ее, и час за часом становилось все более ощутимым. Тепло, поселившееся в глубине ее души, уют, чувство нерушимой стабильности и уверенности, как будто она была спрятана не под курткой Йена, а за согретыми временем каменными стенами, пережившими вековые бури. Сара узнала все чувства, которые называли ее подруги: уют, безопасность, ощущение близости, признания, стабильности.

Всю жизнь она потратила на поиски дома. А дом, оказывается, ждал ее в объятиях этого мужчины.

Сара старалась не поддаваться слезам. Но пока они были в пути, она чувствовала, что они наполняют ее глаза, текут по щекам. Неужели мало того, что она любит человека, который никогда ей не достанется? Как только Господь смог показать ей, что такое дом, и тут же продемонстрировать, что этот дом никогда не будет принадлежать ей?

Это несправедливо. Сара всегда считала, что для нее нигде нет какого-то определенного места и что одиночество всегда будет частью ее жизни. Она приняла это. И продолжала жить как получается, потому что выбора у нее не было.

И все-таки выяснилось, что место для нее есть. Просто у нее нет права там жить.

– С тобой все в порядке? – спросил Йен.

Сара молила бога, чтобы Йен не услышал дрожь в ее голосе.

– Конечно, – ответила она. – А как ты?

– Прости меня, Сара… – Фергусон заговорил таким тоном, что Сара поняла: какое-то время он обдумывал свои слова. – Клянусь, я мог бы сделать это иначе…

– Знаю. – Сара продолжала думать о беленом домике Фионы с соломенной кровлей. Она была бы не прочь жить в таком коттедже, есть булочки и закутывать Йена в его плед. – Просто я тревожусь о леди и о поместье.

Ложь! Она уже целый час не думала о них. Сара думала о себе и о том, как завершит обратный путь туда, где он начался, лишившись даже той лжи, которая ее устраивала.

Глава 15

Слегка передвинув руки, обнимающие Сару, Йен отчаянно старался не замечать давление ее небольшого веса на свои чресла. Он не знал, сколько еще ему удастся выдержать. Йен был в агонии. Господи, что же ему с ней делать? Сколько времени он знает Сару? Две недели? Три? За это время он перешел от уважения к ней к желанию все время быть рядом с ней – она была нужна ему, как каждый следующий вдох. Его плоть не передохнула с тех пор, как пробудилась в ее амбаре. Его неистовая, тревожная, нетерпеливая, голодная плоть. Остальная же часть его тела просто хотела быть рядом с Сарой.