Читаем без скачивания Любовь к ближнему - Паскаль Брюкнер

Я заставил себя поговорить с родителями. При всей своей склонности к излияниям отец не мог скрыть смятения, которое я ему внушал: я не принадлежал к его породе, он дал жизнь бастарду, не оправдавшему его ожиданий. Он был в восторге от того, что Жюльен и вся группа «Та Зоа Трекеи» взяли меня на буксир. Он поздравил меня с их политическим перерождением: как, разве я не в курсе? Группа вильнула влево, на его вкус, это весьма умеренный левый крен под влиянием Сюзан. Она превратила Жюльена в прогрессивного политического деятеля.

– До чего славная женщина! Жаль, что вы расстались. Хотя мы здесь не для того, чтобы ворошить старое, верно, сынок? Так или иначе, у тебя замечательные друзья, держись за них.

Он по-прежнему поносил религию – что Ватикан, что иудаизм, что Коран. При этом он тоже светился достатком, дела у него шли отлично, недавно он прикупил три агентства недвижимости в квартале Монторгей и собирался приобрести «Роше де Канкаль», кафе на той же улице, знаменитое место встречи персонажей из «Человеческой комедии». Предотвращая мои возражения, он первым нанес удар:

– Поверь, я делаю это без сердечной радости, просто пользуюсь противоречиями капитализма. Если завтра система рухнет, я все отдам народу.

Во взгляде моей матери, опиравшейся на плечо Леона, я читал приговор себе: «Ты меня разочаровал». Я утратил статус любимчика. Она еще активнее обычного боролась за сохранение природы и за отказ от вивисекции, устраивала акции против поставщиков гусиной печенки, прерывала корриду в Ниме, Арле, Памплоне, поливая пикадоров и тореро кровью с трибун. За это она терпела пощечины и поношения. Ничто ее не останавливало: мученица на ниве защиты животных, она предпочитала терпеть ненависть толпы, чем изменить своим убеждениям. Мой отец освобождал ее от ареста, оплачивая адвокатов. Мой брат Леон тоже включился в ее борьбу: он объяснил мне, что земля сжимается, что рыбы и насекомые Африки устремляются в Европу и что завтра в Провансе может снова вспыхнуть малярия. Словно в подтверждение мысли о нарушении видовых ареалов в гостиную влетела чайка, поносилась вокруг люстры и с истошным криком врезалась в зеркало, принятое за окно. Моя матушка, громко причитая, бросилась оказывать ей первую помощь. Бедная птица, десять лет назад символизировавшая для меня свободу, теперь валялась на полу со сломанными лапами и свернутой шеей; заблудилась, попала во враждебную среду – и вот результат.

– Ну и дуры эти чайки! – расхохотался Жюльен.

В тот вечер много пили, даже слишком. Мое возвращение, видимо, можно было переварить только при помощи больших доз спиртного. Я оказался во власти теплой дремоты. Раз в десять минут кто-нибудь из моих друзей звонил Фанни и оставлял ей срочные сообщения. Ее затянувшееся отсутствие портило нам праздник. Я сидел в своей кучке навоза, они восседали на тронах. Я бродил от стола к столу, как ярмарочная невидаль. Мое появление прерывало разговоры, но ненадолго: женщины разговаривали о жутком радикулите, моде, психоанализе, мужчины – об инвестициях, футболе, самосовершенствовании. Я был поражен стремительностью, с какой мой статус изгнанника сменился на статус прощенного. Меня никто не избегал, но никто и не искал. Не знаю, на что я рассчитывал, – ожидал, наверное, чего-то большего. Изумляли долетавшие до меня обрывки разговоров. Тео Вандервельт, главный фат нашей компании, женатый теперь на двадцатисемилетней иранке, возбужденно восклицал:

– Молодежь занимается любовью, старики жрут. Когда старики вспоминают про любовь, то все равно отдают предпочтение хорошей жратве!

Он заметно опьянел. Его напрасно пытались угомонить. До моего слуха донеслась его реплика, посвященная мне и обращенная к группе мужчин:

– Взгляните на него, урод уродом. А туда же, большой постельный мастер…

Остального я не расслышал. Меня ранил хохот его слушателей, но я сделал вид, будто ничего не произошло. Я вполне мог ошибиться, ослышаться. Я ждал своих детей, а их все не было. Я принес для них книжки с иллюстрациями, факсимильные издания серии «Hetzel»: «Из пушки на Луну», «Без семьи», «Робинзон Крузо». Устав ждать, я отдал их Сюзан, яростно резавшейся в покер. Она криво усмехнулась:

– Себастьян, наши дети выросли, они уже такую литературу не читают.

Рядом с ней смеялся и курил окруженный обожателями Жюльен. Эта парочка объединила интеллекты и создала устрашающий союз. Кажется, моя бывшая теща обожала нового зятя, тот отвечал ей взаимностью.

К двум часам ночи компания поредела. От жары самые прекрасные порывы поблекли, рукопожатиям, которыми меня одаривали, не хватало уверенности. Я остался на балконе один, сидел себе в кресле-качалке, переваривая свое поражение. Мне в рот сунули сигару, в руку – тонкий бокал. За домами катилась, как круг сыра, белая луна. Жеральд, пьяный в дым, счел себя обязанным составить мне компанию. Ему было нелегко держать открытыми остекленевшие глаза.

– Знаешь, Себастьян, мне было совсем не весело бросать литературу. Я даже не совсем бросил, что бы ни говорил Жюльен. Найду хороший сюжет – тут же снова засяду.

Он трясущейся рукой налил себе еще. Я вежливо сказал:

– Был бы счастлив тебе помочь, Жюльен.

– А ведь ты можешь, забавно, что ты это говоришь, я поверить не могу! – Он придвинулся ко мне. – Послушай, Себ у меня есть к тебе предложение. Подумай хорошенько, идея-то на вес золота.

– Не понимаю.

– Все просто, только момент, кажется, неудачный. Ладно, была не была!

Он кашлянул, отпил янтарной жидкости.

– Слушай: что, если я опишу твою жизнь? В подробностях. Ты бы диктовал, я бы записывал, производил литературную обработку. Разумеется, ты получил бы вознаграждение, и немалое. Двойное преимущество: ты обретаешь свободу, все выкладывая, а я пишу историю, одновременно трагическую и эротическую.

– Но, Жеральд…

– Это называлось бы «Непорядочный мужчина, или Блеск и нищета куртизанки мужского рода». Твое имя не будет упоминаться, ты сохранишь анонимность. Мы сделаем тебя дантистом, инженером, врачом – да кем угодно!

– Жеральд, со мной не приключилось ничего интересного, клянусь!

– Врун!

Он норовил прилипнуть лицом к моему лицу, обдавая меня таким хмельным дыханием, что я боялся опьянеть не меньше его.

– Ты десять лет кряду забавляешься с незнакомками. Вся группа пускает по этому поводу слюни, и ты еще утверждаешь, что это неинтересно? Нет уж, старик, ты определенно не ссс… не скучал.

Он преувеличенно громко рассмеялся, смех был похож на ржание. Я тоже улыбнулся и счел его предложение пьяной болтовней.

Павшая на поле брани

Новость сообщил мне автоответчик в пустой, как тюремная камера, квартирке, снятой для меня на полгода Жюльеном у ворот Обервилье. Фанни нашли мертвой, полуразложившейся, в ее квартире на улице Оратуар, напротив Лувра. Все думали, что она уехала в Центральную Америку, и ждали ее назад 10 июля, к моему дню рождения. А она две недели назад забаррикадировалась у себя в спальне, прижав дверь шкафом и креслами. Ее труп, раздувшийся, как бурдюк, стал мешком гнили, поедаемой червями. Сильная летняя жара ускорила разложение. Она покончила с собой, выпив большую дозу снотворного, приведшую к остановке сердца и к удушью. Ее давно мучила депрессия: карьера в кино так и не сложилась, любовная жизнь состояла из взлетов и падений. Обычный хлеб создательницы хеппенингов ее не радовал. Предупредив, что уезжает на две недели, она постаралась, чтобы все это время ее никто не искал. Наконец консьержка почуяла зловоние и вызвала пожарных, проникших в квартиру. Казалось, Фанни доставило извращенное удовольствие изуродовать себя, остаться в памяти поклонников отталкивающей падалью.

Бесцеремонность ее ухода из жизни затмила мои былые фокусы. Наша группа погрузилась в печаль, ее смерть была для нас сродни преступному оскорблению величества. Она отплыла медленно, как корабль по течению, не оставив ни письма с объяснением, ни признания. Жюльен был раздавлен тем, что она разыгрывала комедию безоблачного счастья. Это стало для него ударом кинжала в спину, его желание все держать под контролем снова вышло боком. Я увидел его в траурном зале больницы Ларибуазьер, где Фанни лежала в закрытом гробу – бальзамировщикам не удалось привести ее лицо даже в относительный порядок. Длинный прохладный коридор связывал дюжину боксов с раздвижными дверями, похожих на номера мотеля. В соседнем зале громоздились другие деревянные ящики – мертвецы, дожидавшиеся своей очереди. Из каждой ячейки доносились траурные песнопения, в самом конце коридора двое стариков, кхмеры или вьетнамцы, молились перед импровизированным буддийским алтарем из нагроможденных друг на друга картонных коробок, на которых горели ароматические палочки. Наш отсек был единственным, лишенным всяких религиозных символов: Фанни ни во что не верила, Бог не был ей опорой. Мелькали женщины в трауре, мимо провели мальчугана, вдову в слезах. Жюльен, сгорбившись в кресле, переживал свою досаду, нечувствительный к царящему вокруг сосредоточению.