— Подойди сюда! Покажи руки!
Левка протянул плохо разгибающиеся ладони. Гестаповец даже брезгливо сморщился: до того они были грязны. (Большое Ухо рылся под амбаром!).
— Что ты делал сегодня в поле?
— Строил Великую Германию, — выпучив глазищи, гаркнул Левка.
— Что-о? — в изумлении протянул гестаповец.
— Мы только за этим сюда и ехали, — пустился в объяснения Большое Ухо. — Так нам говорил обер-лейтенант, который стоял у нас на квартире. Честное слово! Вот хоть Ваську спросите!
— Вон оно что, — издевательски улыбнулся капитан. — А ну, покажи свою больную ногу…
— Что вас всех интересуют мои конечности? — пробурчал Левка, поднимая штанину.
— Смотри, как бы нас не заинтересовал твой язык! — вспылил багровея Клюге.
— Могу показать и язык, мне не жалко, — добродушно ответил Левка.
Нога у Левки все еще была припухшей, притом на ней красовалась настоящая повязка. Немцы переглянулись, Клюге с недоумением и плохо скрытой досадой пожал плечами.
Нам велели выйти вон.
В коридоре Левка подошел ко мне. В его огромных, черных глазах прыгали хорошо знакомые мне бесенята.
И вдруг бесенята исчезли, я увидел в Левкиных глазах сочувствие.
— Тебя что, били, Вася?
Я прислонил тыльную сторону ладони ко рту и увидел на ней красное пятно.
— Ерунда! — сплюнул я на ковер. — Чуть-чуть по роже съездил меня этот Клюге.
Но в дверях возник Клюге, громко прокричал:
— Кошедубофф!
Димка скрылся за дверью. Не знаю, долго мы сидели или нет, но вдруг услышали страшный крик.
Вам приходилось слышать, как стонет в зубном кабинете человек, которому дергают зуб? Сейчас так же стонал и кричал Димка.
Я бросился к двери, толкнул ее… Фашистский капитан был уже не тем добрым капитаном, который поощрял меня к откровенным высказываниям. Он держал Димку за руку и что есть силы выворачивал ее, Димка со страшно перекосившимся лицом, присев от боли, твердил:
— Не имеете права! Не имеете права!
Я не выдержал, закричал:
— Что вы делаете?
Клюге подскочил ко мне, выпихнул из дверей и крикнул Камелькранцу:
— Уберите этих щенков!
Мы снова были в амбаре, в полнейшей тьме, которая стала еще мрачнее после яркого света комнат. Ночь казалась очень темной, моросил мелкий дождь. Иногда дверь в доме помещицы открывали, и тогда середина двора освещалась, мы видели поблескивавшую машину гестаповцев.
Где-то вверху возник шум. Он становился все сильнее. Вскоре уже ревели над нашими головами самолеты, потом раздались тупые удары бомб.
Мы увидели, как дверь открылась и гестаповцы выскочили к своей машине.
— Налет на Грюнберг, — услышали мы. — Пошел!
Гестаповец открыл дверцу автомобиля. Машина стала разворачиваться, но тут Клюге прокричал:
— Надо взять Сташинского! Эй, господин Франц, давайте сюда!
Во дворе вдруг посветлело, и мы увидели, как маленького поляка всунули на заднее сиденье. Машина стрелой выскочила из ворот, за ней устремились, тарахтя моторами, мотоциклы.
Поляки все еще стояли во дворе и смотрели куда-то на запад.
— Русски налецели[101] — говорил с плохо скрываемой радостью Сигизмунд.
— Их дуже, — оживленно подхватил Заремба. — Напевно полецели штурмовать Бэрлин.[102]
— Грюнберг горит! Грюнберг горит! — услышали мы радостный возглас на русском языке.
В щели нашего амбара бил яркий свет. Я попросил Левку стать у стены, влез к нему на спину и выглянул. Во дворе было светло, как днем. А по крыше замка металась фигурка женщины. Подняв руки, она грозила в сторону пожара кулаками.
— Ага, припекло! — кричала женщина по-русски. — Поджарило? Вытаскивайте скорее, что награбили у нас в России! Не вытащите, нет! Горите, гады!
Женщина взмахнула рукой, и я увидел длинные косы, свешивавшиеся с плеча. Груня!
Дверь амбара открылась, в нее втолкнули окровавленного Димку. Мы живо подсели к Дубленой Коже. Но он не отвечал на наши вопросы, а только стонал, сжав зубы.
ТЯЖЕЛЫЕ ВЕСТИ
Под гнетом власти роковойНетерпеливою душойОтчизны внемлем призыванья.
А. Пушкин. «К Чаадаеву»
Молодцы все-таки наши летчики! Стоило им всего несколько минут побомбить Грюнберг, и он горит уже несколько часов: Мы не видели города, но большие белые клубы дыма вырывались из-за леса, висели над ним плотной пеленой. Порывистый ветер доносил до нас приятный запах пожарища.
И как ни били нас гестаповцы, мы шли на работу радостные и веселые. Я обратил внимание на то, что и поляки стали словно другими: по дороге в поле они шутили, смеялись, оживленно разговаривали, так что Камелькранц начал хмуриться и несколько раз крикнул:
— Штилль! Штилль![103]
— Что у вас, разве праздник? — спросил я Сигизмунда.
— Германия горит! — улыбнулся он, кивнув в сторону пожара.
С этого дня мы стали вроде героев. Поляки подкладывали нам свои порции пищи, считали за счастье потрепать по плечу: или пожать утром руку. Стоило Камелькранцу на минуту отлучиться, как вокруг немедленно собирались батраки и начинали выспрашивать все, что им хотелось узнать о нашей стране.
— А правда, что немцы в России снова наступают? — спросил меня однажды Юзеф.
— Откуда вы взяли? — спросил я со смехом, а у самого сердце покатилось куда-то вниз.
Оказалось, управляющий устроил побудку полякам раньше обычного и поспешил «обрадовать» вестью о новом наступлении на русском фронте. По словам горбуна, войска фюрера, собрав огромные силы, нанесли нашим войскам страшный удар под Курском, наши не выдержали и стали отступать.
— Еще он говорил о каких-то тиграх и пантерах, которых не берут русские пули и снаряды, — добавил встревоженный Сигизмунд.
— А вы ему и поверили? — весело воскликнул Левка. — Не родился такой тигр, который не свалился бы от русской пули… Правда, Молокоед?
Мучительная неизвестность и предчувствие чего-то недоброго не давали мне покоя весь этот день. Димка первый заметил мое состояние и встревоженно спросил:
— Ты думаешь это правда, Молокоед?
— А ты как считаешь?
— По-моему, все это — брехня Камелькранца. Ты видел, как подняли головы поляки после налета на Грюнберг? Вот он и хочет запугать пленных, чтобы у них не оставалось никакой надежды.
— Я тоже так думаю, — ответил я.
Когда после работы мы подходили к замку Фогелей, нас оглушила музыка, вырвавшаяся из репродуктора. На крыльце приплясывал Карл и бестолково орал:
— Ура, русским капут! Ура! Русским капут!
Во двор вышла сама баронесса и объявила:
— Я должна сообщить вам приятную новость. Наши доблестные армии разгромили русских. Теперь им уже конец. Шлюсс! Шлюсс![104] Я думаю, это не всем понравится, — добавила фрау, пошевелив язычком и взглянув в нашу сторону. — Но надо смириться! Сам бог послал человечеству фюрера, чтобы сокрушить большевиков и установить на земле новый порядок.
В это время музыка прекратилась и диктор пролаял:
— Ахтунг, ахтунг![105] Слушайте экстренное сообщение из ставки фюрера. Наступление на русском фронте продолжается. Немецкие танки, сломив сопротивление русских, мчатся на восток. Потери русских настолько велики, что генерал Гудериан сказал: «Все! Русские больше не оправятся. Путь на Москву открыт!»
Гробовое молчание царило среди поляков. Увидев страдальческие лица, я отвернулся, боясь встретиться с грустными взглядами. Из открытого окна кухни на меня пристально смотрела Луиза. Баронесса махнула ей рукой, и девчонка появилась во дворе с корзиной, доверху наполненной нарезанным хлебом. Потом она принесла два больших судка с супом и кашей. Такого изобилия пищи нам еще не приходилось видеть у Фогелей.
— Сегодня, — возвестила баронесса, — по случаю победы доблестных германских войск я даю вам праздничный обед. Прошу к столу!
Как ни были мы голодны и как ни соблазнительно выглядели настоящий суп с макаронами и гречневая каша, которых нам не приходилось есть уже несколько недель, после такого объявления Птички пища не лезла в горло. Я отодвинул тарелку. Левка и Димка — тоже. Поляки, глядя на нас, перестали есть.
— Почему никто не ест? — спросила, багровея, баронесса.
Все молчали. Тогда фрау приблизилась ко мне и, взяв со стола миску, выплеснула суп прямо в мое лицо.
Я скорчился от оскорбления и ожога. Мне казалось, что все мое лицо обварено и с него сползают клочья кожи. Но это были всего лишь вареные макароны.
— Как вы смеете?
Рядом с помещицей возникло взбешенное лицо Владека Копецкого, того самого, что ухаживал за Груней.
