Читаем без скачивания Убитый манекен : сборник - Станислас-Андре Стееман

— Та, польшой, ошень польшой шертак, иштинная сокрофищница замешательных фещей. «Фот феши на проташу», — скасала мне парышня Ирэн, профетя фпрафо от тфери. «Хошпотин Эперштейн, наснаште фашу цену». Што фам скасать, комиссар? Это пыло штарье, рашросненные харнитуры, колшеногий штул, эташерка, тва сатовых шломанных крешла, куча грошевых пестелушек. Я жанялся примерной ошенкой и, нешмотря на шифейшее шелание не ушемлять интересоф парышни Лекопт, смох претлошить ей лишь… лишь…

Казалось, старик Жакоб ищет подходящее слово. Малез ему его подсказал:

— Ничтожную сумму.

— Посфольте, — живо возразил тот.

— Не надо, давайте дальше, если угодно.

С видимым сожалением старьевщик смирился. И все же намеком возразил:

— Што пы фы оп этом ни тумали, парышня Лекопт, сама понимая, как мало штоят предлагаемые ею феши, приняла мое претлошение пес фосрашений. Она только спрошила: «Кохта фы фсе заперете? Я хотела пы попыстрее от фсехо этово оттелаться». Я ей отфетил, што приду сапрать грус со сфоей рушной телешкой на тругой тень утром.

— Следовательно, во вторник третьего?

— Именно.

«Любопытно», — подумал Малез. Пока что в рассказе старика ничто не оправдывало его виляний и лжи, ничто не позволяло догадаться, почему ему так не хотелось признаться, откуда манекен. И еще одна заслуживающая внимания подробность: желание барышни Лекопт совпадало с желанием еврея — поскорее избавиться от проданных вещей.

— Итак, на тругой тень я фернулся к Лекоптам и, как и накануне, меня фпустила старая Ирма. «Парышни нет тома, — шказала она мне. — Но фы мошете потняться и сапрать фсе сфое. Ошипиться фы не мошете: фсе, што фы должны запрать, слошено в кучу на чердаке справа от твери. Ключ ф шамке». Фы фитите, старому Шакопу доферяют! Естестфенно, мне пришлось потняться и спуститься много раш. Я спешил, стараясь закончить до обета, и потому фсе запихал ф мешки…

Малез, начиная понимать, улыбнулся. «Старая лиса!» — подумал он не без восхищения.

Еврей, однако, без тени смущения продолжал:

— Какофо ше пыло мое утивление, когта, фынимая тома феши из мешков, я опнарушил ф отном иш них фоскофое лицо, которое не жаметил накануне, а ф тругом — терефянный манекен, которого я тоше не фидал раньше… Я поштавил рятом опа претмета и опнарушил, што голова прекрасно фстает на фыступающую из торса ось.

Воспоследовавшая пауза была слишком коротка, чтобы можно было вставить реплику:

— Што пы фы стелали на моем месте, комиссар? Парышня Лекопт, а потом и старая Ирма мне ясно скашали: «Фсе, что вы должны запрать, сложено спрафа от твери». К тому же фо фремя пеглого осмотра накануне я мох и не заметить фосковую голофу и манекен. К тому ше парышня Лекопт не захотела соштафлять описи, и я мог фполне законно сшитать, што эти дфе фещи принатлешат мне… Заметьте, я и сейчас так шитаю… И фсе же, штопы успокоить сфою софесть, я решил при перфой ше фосмошности справиться у парышни Ирэн оп этом теле… Но фы ше знаете погофорку: «Челофек претполагает, Пог располагает»? Тфа слетуюших тня я пыл совершенно поглошен телами лафки, а ф пятницу шестого г-н Теван, прохотя мимо, заметил манекен и проявил к нему польшой интерес… И снофа я фас спрашиваю, комиссар, как пы фы поступили на моем месте? Я его уступил по ошень ниской цене, оговориф сепе прафо его выкупить, если парышня Ирэн потрепует его назат.

— Извините! — сказал Малез. — Вы высказали эту оговорку, заключая сделку с господином Деваном?

Старик Жакоб принял огорченный вид:

— Фы слишком многого от меня хотите! У меня уше не та память, что пыла десять лет назат. К тому же я часто грешу рассеянностью… Может так пыть, што оп этом потумал, может пыть такше, што я…

— Что-то мне подсказывает, что вы об этом не подумали!

Малез поднялся и открыл дверь, с радостью вдыхая всей грудью свежий после дождя воздух. В конце концов, было совершенно неважно, заметил ли старьевщик манекен в момент, когда собрался его унести, или когда распаковывал свои покупки, было неважно и то, собирался ли он его вернуть. В одном можно было быть совершенно уверенным: он его не украл, иначе говоря, не забрал из другого угла чердака. В этом случае даже самые страшные угрозы не заставили бы его сознаться.

— Комиссар, я натеюсь, фы ферите ф мою ишкренность?

Малез был суров:

— С оговоркой относительно описи, да.

Он захватил небрежно завернутый манекен, который, входя, поставил у двери, и перекинул через плечо. Он иной раз не отказывал себе в удовольствии вызывать изумление простаков:

— До свидания, господин Эберстейн. Пусть же фортуна вам улыбнется!

— То сфитания, комиссар. Неушели я ничего не могу тля фас стелать?

— Нет, ничего.

Малез уже миновал кузню, когда передумал:

— Или все-таки да! Скажите, как короче всего пройти на Церкофную плошат?

7. Проклятый дом

Четыре этажа большого здания с шестью окнами по фасаду на углу Церковной площади, находившегося в собственности Лекоптов много поколений, господствовали над всеми остальными окрестными домами. Некогда наполненный детскими голосами и смехом, звучащими тише и серьезнее по мере того, как дети подрастали, кипящий весь день жизнью от погреба до чердака, словно улей, дом теперь выглядел погруженным в сон, который ничто не могло бы нарушить. С первого взгляда в нем угадывалось богатство, приглушенное коврами и обоями, заключенное в витринах, где на золоте и эмалях ярко вспыхивала я ничтожная искорка, с потемневшей от времени изысканной мебелью, отражающейся в ровном блеске лакированного паркета. Но деревня знала, что большинство этих вещей уже обречено и за закрытыми ставнями погружается в темную ночь, мрак которой с годами, казалось, сгущается, словно загнивающая вода. Мебель укрыта чехлами, маятники часов постепенно перестали раскачиваться, хрустальные подвески люстр позванивали лишь изредка, когда мимо проезжали перегруженные грузовики.

Странное проклятие с каждым днем все тяжелее нависало над домом на Церковной площади, не щадя никого из его обитателей.

Вот почему звонок комиссара Малеза произвел на всех впечатление разбившего окно камня.

Словно бы вырвался из сна господин Лекопт, покидающий лишь ради кровати кресло, которое каждое утро подкатывали к окну его комнаты. Помимо воли за время своего мученичества он научился различать звонки колокольчика: поставщиков, постепенно утративших свою первоначальную настойчивость, словно атмосфера дома, вырывающаяся за его порог, действовала наподобие вредоносных газов; нетерпеливый звонок почтальона, когда он шесть раз в году приносил заказное письмо; дружественный — доктора Фюрцеля; сдержанный, но с намеком звонок господина кюре, который вскоре получит возможность принести Лекопту бесполезное утешение; звонок… Старик хотел было приподняться, открыть окно и высунуться, но от водянки его бедные ноги наполнились свинцом, став навсегда неподвижными.

Пышная зелень запущенного сада отбрасывала мятущиеся тени на длинную веранду, где Ирэн и ее двоюродная сестра Лаура обменялись удивленными взглядами над пустым столом, отложив работу, которой были заняты их умелые руки. И они тоже знали, что обычные посетители всегда появлялись и стучали в одно и то же время, и не ожидали никого и ничего.

Старая Ирма внезапно перестала раздувать свою плиту в огромной кухне в подвале, где давно уже больше не ловила похитителей варенья, на которых могла бы поворчать, и замерла с одной рукой на бедре, внимательно прислушиваясь.

У всех в мыслях возник один и тот же вопрос: «Кто звонил?»

И вот, еще более настойчиво и еще дольше, снова зазвонил колокольчик.

Подумать только, ошибки больше быть не могло. Кто-то стоял снаружи и нетерпеливо ждал. Надо было идти открывать…

Отложив кочергу, старая Ирма наконец не без сожаления решилась и сменила свой обычный фартук на белый передник, чего давно уже не делала.

Когда случайно в дом заезжал г-н Арман, он объявлял о своем прибытии способом, который невозможно было спутать. И даже г-н Эмиль всегда нажимал на кнопку звонка два раза подряд и самым кончиком пальца… в то время, когда он еще приезжал.

Так рассуждала старая Ирма, с большим трудом поднимаясь из подвала и ковыляя по бесконечному вестибюлю. Значит, коробейник, нищий? Нет, люди этой породы не успевали вступить в деревню, как добрый десяток доброжелателей их предупреждал: «Бесполезно звонить в дверь большою углового дома на Церковной площади. Они ничего не покупают, ничего не дают…» И, вероятно, каждый из этих десяти добавлял свой комментарий, способный остановить самого дерзкого…

И вот старая Ирма, все еще нерешительно, подошла, задыхаясь, к двери. Ее трясущаяся рука коснулась дверной ручки. А ведь она не спешила. Не поддалась ли она внезапному волнению?