– Не огорчайся, братва. Все еще впереди! – сказал он, уловив наши завистливые взгляды.
* * *
Ближе к вечеру мы подъехали к мосту через Арху. Место, где эта река вырывается из своей узкой долины и сливается с Сардай-Мионой – одно из самых красивейших в этих краях. По берегам бурных, голубых потоков в густом ковре манящей покоем травы отдыхают березовые и тополиные рощи. Высокие, закаленные горячим солнцем горы, прячут в их прохладе свои подножья. Здесь все пропитано неспешной мудростью времени, просветленной откровенностью...
Перед мостом мы свернули с автодороги, ведущей на Кумарх через перевал Хоки и Ягноб, въехали в березовую рощу и покатили по колее, оставленной много лет назад машинами геологов, жаждавших насытиться царским великолепием этих мест перед тем, как на много недель или месяцев затеряться в голых скалах и альпийских лугах Ягнобской долины. Вокруг виднелись заросшие изумрудной зеленью остатки закопченных каменных очагов и мангалов. Они были окружены шлейфами битого разноцветного бутылочного стекла и ржавых до дыр консервных банок. Через пару сотен метров дорога уткнулась в огромный валун, за которым начиналась вьючная тропа на Кумарх.
Разгрузили машину мы быстро. Ишаки, привлеченные зеленью и сочностью травы, на этот раз оказались покладистыми. Бабек с Лейлой, найдя и оттащив в сторону кухонные и продуктовые рюкзаки, без промедления занялись приготовлением ужина. Чистя картошку, Лейла, выросшая в пустыне, вертела головкой по сторонам, восторженно разглядывая уходящие в зеленое небо белоснежные стволы многолетних берез. Проследив за выгрузкой спиртного, Федя добровольно отправился в дозор к выходу из ущелья.
А Юра с Наташей занялись приведением в порядок нашего арсенала. Как выяснилось, Наташа в юности успешно занималась стендовой стрельбой. Что и предельно просто продемонстрировала – из Юркиной вертикалки она шутя разбила в пух и прах все подброшенные Бабеком бутылки, а из Сережкиного тяжеленного “ТТ” с десяти метров с первого выстрела отбила с березы развесистую сухую ветвь, которой с лихвой хватило на костер. Она просила у Бабека дать ей пострелять также из “Калашника”, но тот, смущенно улыбаясь, отказал:
– Два рожок есть, болше нет. Чем потом двава рубит будем?
На его “драва” Сергей вспомнил старый анекдот из жизни таджикской школы: “Дэти, запомните хорошенко: вилька, бутилька и копилька пишутся без мягкий знак, а сол, фасол и антресол – с мягкий!”
После ревизии арсенала Сергей с Юрой устроили раздачу оружия. Впрочем, раздаче подлежал только обрез с навинчивающимся стволом, так как вертикалка, ТТ и “Калашник” уже имели своих хозяев. Я, принципиальный противник огнестрельного оружия, с удовольствием от него отказался в пользу Наташи. Получив дробовик, она быстро проверила его, затем закинула за плечо и ушла купаться.
Когда она вернулась, пошли мы с Лейлой. Я знал, что чуть ниже от нас по течению Арху есть симпатичная заводь с песчаными берегами. Очутившись на ее берегу, Лейла, оглядываясь, разделась, и медленно, ослепляя белизной тела, вошла в воду. Меня она не стеснялась (а, может быть, намеренно не стеснялась), и поэтому я смог насладится всей естественностью девичьего купания. Оно было столь волнующим, что я не смог не разделить его на две части.
На ужин нас ждала наваристая тройная уха, жаренная на углях рыба и лепешки, испеченные Бабеком на нагретых костром валунах. Все это предполагалось запивать водкой. Чтобы не забивать головы поисками способов сбережения в пути драгоценных бутылок, мы вылили дюжину их в опустевшую наполовину канистру с коньячным спиртом, семь бутылок отдали на сохранение Фредди. А оставшиеся три выставили на стол.
Мы сидели в свете костра и фар машины на разостланных на траве одеялах и спальных мешках. Посередине достархана на большой алюминиевой кастрюльной крышке дымилась рыба с белыми, выпученными от жара глазами. Вокруг нее в коротком антракте отдыхали зеленые эмалированные трехсотпятидесятиграммовые кружки, непременные атрибуты повседневного быта странствующего люда.
Говорить никому не хотелось – все переваривали уху и прошедшие события. К моему удивлению, после ухи, перед рыбой и моя фундаменталистка не отказалась от пятидесяти грамм и с легким румянцем на щеках выпила их в один присест. Через несколько минут ее чуть-чуть развезло и она, положив голову на мое плечо, прилепилась сзади.
Фредди тихо сидел, подогнув под себя ноги. В руках он глубокомысленно вертел непочатую бутылку.
Житник задумчиво лежал на боку, подперев рукой голову.
Сергей, не желая встретиться с глазами сидевшей напротив Наташи, смотрел в сторону. Рядом с ним, чуть раскачиваясь из стороны в сторону, сидел Бабек.
– Как тебя жена отпустила? – спросил я его.
– Нет жена, город ушел. Она – красивый... Резвон плохо смотрел, она к отец убежал. К ней пойду потом. А твой Лейла, смотри, веселый стал.
– Ты, я вижу, к мамке уже не хочешь? – повернувшись к Лейле, спросил я.
– Нет, не хочу, – улыбнулась она. – Мне... очень нравится промежуток между умер. В пустыня чуть не умер... чуть не умерла. Потом был, было очень хорошо. В кишлак чуть не умерла. Теперь хорошо... Когда не умер, жить хорошо...
После этих взволнованных слов все задумались. Конечно, жизнь кажется прекрасной и удивительной после того, как смерть отворачивается от тебя. И, может быть, поэтому мы сами время от времени привлекаем ее внимание. Но быть в чьей-то власти – это отвратительно.
– Вы чо, мужики задумались? – к общему удовольствию прервал паузу Федя. – Думать вредно. Водка тишины не любит. Пить давай, я угощаю!
– Давай-то давай, а как у тебя с этим? Совсем белый не убежишь потом? Я имею ввиду – не алкоголик ли вы, барон? – спросил я его по возможности строго.
– Не, от водки я тишею. Как пахан мой – выдавит пару пузырей и сидит, раскачивается, ну вон как Бабек наш.
– Пара пузырей – это немного для мужчины... Один мой знакомый как-то шел к любовнице поздним вечером, – начала рассказывать Наташа, – и его на перекрестке мотоцикл сбил насмерть. Привезли в морг и когда вскрытие сделали, то в желудке нашли полтора литра водки, а в крови, после анализов – тройную смертельную дозу алкоголя. Врачи удивились, а тут их санитары спрашивают, что с сумкой покойного делать – три бутылки водки, мол, там! Вот мужик был! С тройной дозой и тремя бутылками к любовнице шел!
– А у нас такой случай был, – начал Сергей, не спеша закусывая сочившейся соком рыбной тушкой. – Поехали мы за сорок километров за водярой в Гарм, а там нет ничего, духов даже, не то, что одеколона. Что делать? Пришлось ни с чем возвращаться. А Гришка Огневой геофизик наш, алкаш штатный, не вынес такого издевательства и шампуня какого-то пузырек задавил (и в нем спирт, оказывается, есть). Ну, едем мы, а он через каждые триста метров, потом двести, потом сто канючит: “Останови, останови”. К вечеру дело шло, я не выдержал и говорю: “Ну тебя, Гриша, на фиг! Садись на задний борт!” Сел он, зад наружу перевесив, на задний борт, ну, там где навесная железная лесенка обычно висит, и мы его привязали к ее поручням. Так он там полтора часа двигатель заглушал!
