Через несколько часов грозный рев заполнил небо. Над толпой, звеньями по четыре, кружились десятки самолетов с красными звездами на крыльях.
Освобожденные поднимали к ним руки, плясали. Все выкрикивали:
— Сла-ва Со-ве-там! Сла-ва Со-ве-там! Слава Рос-сии!
Казалось, и вековой лед, и суровые скалы повторяют этот тысячеголосый торжествующий клич.
Лев Солнцев и Федоров, переговорив по радио с командиром флотилии, начали расчищать с помощью «Светолетов» аэродром. Пилоты самолетов, которые кружились над лагерем в ожидании сигнала с земли на посадку, видели, как две колбы на лыжах носились по морскому льду во всех направлениях. Толпы лохматых людей дружно убирали льдины, только что подрезанные аппаратами «Светолетов».
Через пятнадцать минут, к радостному удивлению полковника, командовавшего воздушной флотилией, аэродром был готов, и сорок транспортных самолетов приземлились невдалеке от берега Освобожденные бросились к машинам. Летчиков начали качать, и качали бы долго, но тут новое событие привлекло общее внимание: сорок первым из облаков выполз двухмоторный аэроплан. На крыльях были опознавательные знаки монийской авиации. Толпа окружила его раньше, чем он остановился на льду.
Из машины вышли два человека, очень тепло и солидно одетые. Они постояли, ожидая, очевидно, приветствий и расспросов. Но освобожденные бросали на них угрюмые взгляды.
В это время подоспел Гарри.
— Алло, парень, — обратился к нему один из прибывших. — Вы, кажется, из Монии? Как поживаете среди льдов?
— Ничего, господа, я чувствую себя прекрасно, — в тон ответил Гарри. — Что скажете?
— Мы — представители широкой монийской общественности. Нам стало известно о ваших злоключениях — и вот мы здесь. Как видите, наша демократическая общественность не заставляет себя долго ждать. Я хочу побеседовать с монийцами. Я — председатель «Общества мирного устройства ветеранов войны».
— Пожалуйста, — сказал Гарри. — Вас давно ждут.
— Друзья и братья! — патетически обратился к толпе Чарлей Гастингс. — Среди вас имеются наши соотечественники. К ним я обращаюсь в первую очередь с приветом от имени нашей демократии. Позвольте мне также приветствовать и вас, дорогие друзья из других стран, и поздравить с освобождением из плена.
Великая восточная держава и на этот раз опередила нас, оказав вам первую помощь. Нам никому и в голову не могло придти, что здесь, среди вечных льдов Арктики, томятся наши соотечественники и друзья. Только люди Советского Союза, способные, как говорят, видеть сквозь землю, сумели открыть место вашей каторги. Невольно возникает вопрос: почему они сделали это открытие столь поздно — через много лет после войны? Кому это было выгодно?..
Впрочем, не будем сегодня задавать лишних вопросов. Сегодня мы скажем русским наше монийское спасибо…
С этими словами Гастингс снял шапку и помахал ею в сторону «Светолетов».
— Что-то больно хитро, — решил Рыбников. — Уж не провокация ли?
Вдвоем с Ирининым он протиснулся поближе к оратору, а тот, заметив их, воскликнул:
— Вот они, великодушные русские люди' Спасибо вам, благородным витязям, от имени западной цивилизации!..
— Благодарю за приветствие, — ответил ему Рыбников. — Я не уполномочен говорить от имени начальника экспедиции, а тем более от имени советского правительства. Я только скажу, что советские люди всегда выполняют свой долг… Мы находимся в Арктике с научной целью — испытываем новую машину. И вдруг встретили тут тысячи людей. Они только что вышли из-под земли, раздетые, босые. И непременно замерзли бы на этом льду. Как же не помочь?
Свою тираду Рыбников пытался произнести на английском языке, но это была настолько неудобоваримая речь, что Иринину пришлось повторить ее.
Чарлей Гастингс приложил руку к сердцу.
— Великое спасибо и земной поклон по русскому обычаю.
— Да что там, — буркнул Рыбников. — Мы выполнили свой долг, о чем же разговаривать!
Тем временем монийцы окружили «общественников» плотной стеной. Вперед вышел великан, точно вырубленный из камня. Он глядел некоторое время, прищурясь, на Гастингса, потом сказал:
— А ведь мы с вами встречались.
Чарлей обрадовался.
— Возможно, возможно, старина. Настоящие монийцы — народ подвижной… По сравнению со вселенной земной шар не так-то уж велик, а Мония, к сожалению, занимает еще совсем небольшую часть этого шарика. Свободно могли где-нибудь встретиться.
— Нет, нет, не где-нибудь, — продолжал гигант, — а в Иаертоне. Вы ведь Чарлей Гастингс.
— Совершенно верно, без единой опечатки.
— Ну, вот, — продолжал великан, — много лет тому назад вы были у нас на верфях уполномоченным профессионального союза…
— Был, как же! В далекой молодости… — мечтательно закатив глаза, произнес Чарлей. — Как приятно вспомнить!
— Плохая ваша молодость! Грязная! — отрубил великан. — Ведь это вы в двадцать девятом помогли хозяевам разделаться с двумя тысячами наших товарищей, а когда мы забастовали, вы продали забастовку… Попадись вы тогда нам, не представляли бы теперь монийскую общественность.
— Друг моей юности! — с широчайшей улыбкой воскликнул Чарлей Гастингс. — Как приятно вспомнить давно ушедшие кипучие годы, с их ошибками и наивной верой.
Возможно, что мои действия были не совсем правильны. Я стараюсь быть объективным. Я не оправдываюсь… Может быть, я поступил неправильно, уладив конфликт. Но тогда по молодости и неопытности мне казалось страшным допустить столкновение… Я боялся крови, рабочей крови!
Симпатии освобожденных склонялись как будто на сторону Гастингса. Поэтому великан не унимался:
— Врет он все, как пес!
— Не надо! — крикнуло несколько голосов из толпы. — Не сейчас! Мы хотим домой!
— Как хотите, — развел гигант руками. — Но если дома вот такие командуют…
Нет, с этим негодяем мне не по пути…
Раздосадованный, он отошел в сторону, а освобожденные окружили Гастингса.
Марабу разговаривал со всеми одинаково, не столько отвечая на вопросы, сколько стараясь удачными шутками вызвать симпатию к себе. Демагог он был опытный.
Гарри распорядился, чтобы люди шли ставить палатки, получать одежду, пищу, табак. Все кинулись туда, где уже вытягивались змейки очередей, и площадка вокруг монийского самолета опустела.
Чарлей Гастингс вошел в кабину своей машины, приказал запереть дверцу и продиктовал радисту:
«Генералу Гробзу. Вопрос улажен. Высылайте двадцать машин. Жду».
Затем он пошел «представляться» руководителям советской экспедиции. Он наговорил Льву кучу любезностей и попросил разрешения осмотреть «Светолет».
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
