Особенно смешно выглядели два лакея, исполнявшие роли этих русских Монтекки и Капулетти: Муромского и Берестова. Они произносили свои реплики с угодливыми поклонами, к которым приучила их жизнь, и даже когда Муромский просил Настю позвать дочь, он раболепно кланялся ей.
Сущей статуей смотрелся и Емеля-Софокл, который даже самые пылкие любовные диалоги произносил с пафосной интонацией, нелепо и ненужно заламывая руки и вращая глазами. Когда Емеля трагическим голосом воскликнул на первой же читке роли:
– Милая Акулина, расцеловал бы тебя, да не смею! – а потом зачем-то заломил руки, Ирена так и покатилась со смеху.
Емеля посмотрел возмущенно, но тут же и сам невольно захохотал, озадаченно почесывая в затылке:
– Да это, вишь ты, Еврипиды с Софоклами из меня так и лезут, так и прут.
– Но ведь сейчас ты не Юпитер и даже не Юлий Цезарь, – сказала Ирена. – Ты – красавец-барин, который привык, что ему ни одна городская красавица не откажет, а тут вдруг какая-то деревенщина нотации читает. – И она важно повторила свою реплику: – «Если вы хотите, чтобы мы были вперед приятелями, то не извольте забываться!» Конечно, ты изумлен, тебе смешно, интересно, и, чтобы не утратить расположения этой девки, ты волей-неволей играешь по ее правилам. Ты должен не руки заламывать трагически, а улыбаться и, наоборот, руки за спину прятать, чтобы невзначай не обнять ее, и глазами играть должен, потому что ты заигрываешь с ней, и в то же время – смотреть на нее с восторгом…
Жюстина Пьеровна проронила смущенно:
– Скажите, пожалуйста, вы в самом деле актриса? Вам приходилось играть на театре?
– Да что вы, – смутилась Ирена. – Просто я очень люблю театр, не раз бывала на спектаклях в Александринском, а также во всевозможных частных и домашних театрах, да и сама участвовала в маленьких пьесках и водевилях.
У Жюстины Пьеровны сделалось несчастное выражение лица. Ирена поняла, что она опасается соперничества и, может быть, уже жалеет о том, что заменила глупую Саньку этой чрезмерно вострой особой. Как бы не нажаловалась Адольфу Иванычу на новую актрису, которая вмешивается не в свои дела! Ирена очень боялась, что управляющий снова посадит ее под замок, поэтому теперь она давала советы актерам только исподтишка, чтобы не слышала Жюстина Пьеровна, слишком уж откровенно в ход репетиций не вмешивалась, однако с изумлением заметила, что и актеры то и дело на нее поглядывают, словно ждут одобрения или замечания. Это заметила и Жюстина Пьеровна, однако, на счастье, старая актриса любила театр больше собственного тщеславия, а потому смирилась с вмешательством Ирены. Кроме того, ну никак нельзя было не заметить, что это идет только на пользу постановке. Жесты у актеров сделались живее, мимика – более непосредственной, исчезли ходульные позы и неестественные интонации, и даже Берестов и Муромский выглядели если и не настоящими барами, то хотя бы напоминали их. Разошелся и Емеля. Одна лишь Матреша продолжала держаться чопорно, и в репликах Насти, обращенных к Лизе, сквозила откровенная ненависть. Жюстина Пьеровна злилась, бранилась, но поделать ничего не могла.
– Дура ты, Матрешка, – улучив минуту, когда никто не слышал, пробормотала Ирена. – Хочешь спектакль сорвать? А кому от этого будет лучше? Мне? Нет, не мне, а тебе и твоему сыну. Мало на вас немец злобствует? Помешаешь спектаклю – обоих плетьми засечет до смерти. И мое заступничество не поможет.
– Наши печали – не твои заботы, – люто огрызнулась Матреша. – Тебя никто и не просил заступаться.
– Ну, если бы речь о тебе одной шла, я бы и пальцем не шевельнула, – с не меньшей злостью огрызнулась Ирена. – Курю только жалко… Да и Емелю…
– А его с чего? – фыркнула Матреша, и ее желтые глаза внезапно позеленели.
«Ага! – мысленно кивнула Ирена точности своей догадки. – Ревность – чудище с зелеными глазами!»
– Да с того, что горевать станет. Любит же он тебя, неужели не видишь?
Глаза Матреши вдруг заплыли слезами.
– Неужели правда? А я думала… думала…
– Думала, я тебе соперница? – подсказала Ирена. – С ума сошла. Софокл мне как брат. Ведь он Игнатию был молочным братом, значит, и мне…
– А ты и впрямь была замужем за Игнашею? – недоверчиво проговорила Матреша. – А я думала, лгут люди. Емеля-то верит тебе, а другие…
– Эх, что мне те другие! – вздохнула Ирена. – Сама-то я про себя все знаю. Знаю, что влюбилась в Игнатия, венчалась с ним, счастливой быть мечтала, а попалась в западню. Игнатий умер, а я… а мне что делать?!
– Лиза, Настя! – прикрикнула Жюстина Пьеровна, которая называла актеров исключительно по именам их персонажей. – Перестаньте болтать, нужно репетировать.
Девушки быстро переглянулись – и завели привычную песню:
– Настя, Настя, беда! Завтра у нас обедают Берестовы, отец и сын. Мне только что рассказал об этом папенька.
– Берестовы?! Мать честная! Да ведь Алексей Иваныч узнает вас немедленно.
– Конечно! И вообрази, что он подумает, коли узнает в благовоспитанной барышне свою Акулину? Какое мнение он будет иметь о моем поведении и правилах, о моем благоразумии? Моя репутация будет навеки опорочена! Я паду в его глазах безвозвратно!
– Да вы не тужите, барышня! – воскликнула Матреша с таким сочувствием в голосе, что скучавший в сторонке Емеля вдруг встрепенулся и посмотрел на нее очень внимательно. – Что-нибудь непременно придумается.
– Да что тут придумается? – уныло произнесла Ирена, с трудом удерживая улыбку. Все же приятно, когда у тебя становится на одного врага меньше!
– Вы можете сказаться больной, – улыбаясь в ответ, посоветовала Матреша.
– Ты ведь знаешь, что батюшка все болезни считает только причудами дамскими, он мне не позволит в комнате отсидеться. С него ведь станется и за косу меня к гостям вытащить. С другой стороны, мне бы очень хотелось видеть, какое впечатление произведет на Алексея свидание столь неожиданное… Ах, Настя, кажется, я придумала! Только мне для этого потребуется твоя помощь.
– Все, что велите, барышня! – от души сказала Матреша, и Жюстина Пьеровна захлопала в ладоши:
– Ну наконец-то все получилось как надо!
В первый же день на репетиции появился Адольф Иваныч в сопровождении Булыги и Нептуна. Бульдог немедленно принялся рваться на сцену и успокоился, только когда Ирена подошла и погладила его. Немец и староста со злобой наблюдали эту картину, но ничего не сказали. Точно так же молча Адольф Иваныч смотрел репетицию. Лицо его было непроницаемо, однако Булыга зевнул и жалостным голосом возопил:
– Адольф Иваныч, ой, батюшка, а не прикрыть ли тебе тияры эти? Как бы гости с тоски не померли! Говорят, говорят незнамо что, ходят, ходят по сцене незнамо зачем… Собрать бы гостей, а на сцену нашего Нептушу выпустить. Сигару ему в зубы да еще водки стакан… Во смеху было бы!
