Читаем без скачивания Отшельник - Иван Евсеенко

Книга открылась на «Откровениях святого Иоанна Богослова». Отец, было видно, тоже изучал их со всем прилежанием, всюду пестрели его карандашные пометки, высоко и трепетно летящие птицы-галочки. На этот раз Андрей одним только этим пометкам не доверился, а стал читать никогда прежде им не читанные «Откровения» с самого начала. Не будучи сколько-нибудь опытным в подобном чтении, он первые две-три странички как бы до конца и не понимал, но постепенно проникся их сущностью и уже не переставал дивиться их действительно великому откровению и премудрости, которые раньше от Андрея были сокрыты:

– Ты много переносил и имеешь терпение, и для имени Моего трудился и не изменил.

– Но имею против тебя то, что ты оставил первую любовь твою.

– Итак вспомни, откуда ты ниспал, и покайся, и твори прежние дела; а если не так, скоро прийду к тебе, и сдвину светильник твой с места его, если не покаешься.

– Не бойся ничего, что тебе надобно будет претерпеть. Вот, диавол будет ввергать из среды вас в темницу, чтоб искусить вас, и будете иметь скорбь дней десять. Будь верен до смерти; и дам тебе венец жизни.

– Знаю твои дела, и любовь, и служение, и веру, и терпение твое, и то, что последние дела твои больше первых.

– Бодрствуй и утверждай прочее близкое к смерти; ибо Я не нахожу, чтобы дела твои были совершенны перед Богом Моим.

– И как ты сохранил слово терпения Моего: то и Я сохраню тебя от годины искушения, которая придет на всю вселенную, чтоб испытать живущих на земле.

– Кого Я люблю, тех обличаю и наказываю. Итак будь ревностен и покайся.

– Се, гряду скоро; держи, что имеешь, дабы кто не восхитил венца твоего.

Андрей часто останавливался в чтении, задумывался, и хорошо ему было задумываться над этими пророчествами. Потом снова припадал к страничке. И вдруг, когда он дошел до слов:

– Се, стою у двери и стучу. Если кто услышит голос Мой и отворит дверь, войду к нему и буду вечерять с ним, и он со Мною, —

в дверь действительно кто-то негромко, но очень настойчиво постучался. Андрей вскинулся, и не столько от страха, сколько от неожиданности: уж чего-чего, а постороннего такого стука в дверь он здесь никак не мог предвидеть. По давно (и, оказывается, навсегда) выработанной привычке он рванулся рукой к бедру, где у него в кармане лежал Сашин пистолет, снял его с предохранителя и одновременно дохнул на лампу. Первая заповедь любого военного человека: нельзя позволить, чтобы противник видел тебя, освещенного заревом пожара, костром или даже светом обыкновенной керосиновой лампы, – это верная для тебя гибель. Наоборот, ты сам при первой же возможности должен выхватить противника из темноты лучиком электрического карманного фонарика, или лучом прожектора, или загнать его в световой круг им же самим разожженного костра.

Стук повторился. Андрей по-кошачьи, не скрипнув ни единой половицей, пробрался в сени и встал за дверью возле стены в расчете на то, что когда она распахнется, то противник его окажется в дверном проеме, на открытом (и значит, легко уязвимом) пространстве, а Андрей за толстой дверью, которая сделана из доски-шестидесятки – ее не всякая пуля еще и возьмет.

В темноте да еще и защищенный этой почти бронированной дверью Андрей ничего уже мог не бояться, ему ничего не было страшно. Но вдруг навалилась почти неодолимая тоска: оказывается, хватило одного-единого ночного стука в дверь, чтоб от всего его благодушия последних дней не осталось и следа и чтобы он опять в единое мгновение почувствовал себя не добровольным отшельником и земледельцем, а воином, солдатом – Цезарем.

– Кто там? – спокойно, но строго спросил Андрей, впервые за полмесяца слыша свой прокуренный, сипловатый голос.

Ответ последовал не сразу. Можно было подумать, что на крыльце за дверью полуночный незваный гость сомневается и раздумывает: обозначить себя или лучше уйти неопознанным, чтоб не нарваться случаем на пулю. А может, и вообще за дверью никого не было, может, этот неурочный стук просто почудился Андрею в его воспаленном сознании?

– Кто там?! – еще раз, теперь уже почти угрожающе повторил свой вопрос Андрей.

И опять никакого ответа не последовало: на крыльце по-прежнему царили напряженно-чуткая тишина и томление, которые, казалось, будут длиться вечно. Но вот там все же послышались какие-то шорохи, вздохи, как будто кто-то переминался с ноги на ногу.

– Человек! – наконец обозвался, нарушая эту тишину, мужчина или, скорее всего, старик.

Голос у него тоже был не очень звонкий, хриплый и простуженный. Прежде чем вступить в переговоры с этим человеком, спросить его, кто он и чего ему надо, Андрей на минуту затаился, чутко прислушиваясь, нет ли на крыльце еще кого рядом с подозрительным стариком, – и опоздал, тот откликнулся сам:

– Не бойся, открой. Убивец я.

Андрей по-звериному замер в сенях, выигрывая время. Ему все же почудилось, что рядом со стариком есть кто-то еще, какой-то другой, более опасный пришелец, который лишь прикрывается немощным дедом. Андрею даже послышались их разбойные, недобрые переговоры шепотом, в полслова, и он твердо решил дверь не открывать или, открыв, сразу наугад, в эти переговоры, на одну лишь тень и дыхание выстрелить, чтоб ошеломить, а может, сразу и повергнуть противника.

Старик, судя по всему, догадался о намерениях Андрея, но от двери не отошел, а повторил совсем уж жалобно и просяще:

– Открой.

И Андрей вдруг поверил ему, хотя толком и сам бы не смог объяснить, откуда (и по какой причине) возникла эта вера. Но он уже точно знал, что старик на крыльце один и что он ему ничуть не опасен. Андрей поколебался еще несколько мгновений, а потом решительно распахнул дверь.

– Заходи, коли человек! – уже без всякой строгости проговорил он, намеренно пропуская мимо ушей эти странные слова об убивце, которого не надо бояться.

В дверном проеме, тускло, матово освещенном только что взошедшей луной, стоял высокий, довольно крупный мужчина с палкой-посохом в руках. По самую грудь и ниже он зарос тяжело-темной, густой бородой, но бояться его действительно не стоило: был он весь какой-то излишне смирный и покорный, какими в конце концов и становятся люди, проведшие долгие годы в бегах и скитаниях, устали от них и истомились до последней степени и теперь рады любому человеческому участию. Андрею подобных людей видеть доводилось.

– Заходи в дом, – кажется, уже сам немного пугая пришельца, пригласил Андрей.

– А и зайду, – вполне обыденно и мирно (можно было подумать, что они тут встречаются с ним каждый день) ответил тот и, во всем подчиняясь Андрею, пошел впереди него к двери, ведущей из сеней в дом, которую Андрей предусмотрительно оставил распахнутой (на случай, если произойдет схватка, так у Андрея будет пространство для маневра). Судя по тому, как пришелец легко ориентируется в полутемных сенях, было видно, что человек он деревенский, и все их расположение ему хорошо известно.

Остановился он у порога и опять-таки по-деревенски снял шапку. Дальше он не сделал ни шагу, а лишь чуть посторонился к печи, давая Андрею возможность пройти в горницу и зажечь лампу.

Стекло на ней еще не успело остыть, было горячим, но горячим терпимо, так что Андрей, взяв его у самого колпачка двумя пальцами, сумел легко снять и так же легко надеть, когда фитилек от щелчка зажигалки вспыхнул полукруглым лимонно-желтым огоньком. Пришелец все это время терпеливо и молча стоял у порога.

– Проходи в горницу, – позвал его Андрей, повыше выкручивая фитилек.

Пришелец послушно прошел и сел, поставив между колен палку, на венский стул, который ему уступил Андрей.

Теперь при свете ярко сияющей лампы его можно было рассмотреть уже получше. На древнего старика пришелец действительно не смахивал. Было ему на вид не более шестидесяти лет. Чрезмерно старила его лишь эта тяжелая с проседью во многих местах борода да сутулая (скорее, согбенная) не по возрасту спина. Глаза были какими-то горячими, горячечными, то ли уставшими от бессонницы, то ли воспламенившимися от долговременных скитаний.

Минуты две-три Андрей и старик оценивающе смотрели друг на друга, медленно остывая от враждебно-непримиримой стычки в сенях. Никто из них не решался оборвать молчание и тем самым как бы признать свое поражение в этой стычке. Старик, конечно, понимал, что начинать надо ему. Ведь не Андрей же пробрался в ночи к дому и неурочно постучался в дверь, а он, незваный лесной пришелец, и, стало быть, ему есть что сказать, за ним и первое слово в разговоре.

Но старик продолжал молчать, тревожно томился, томил и Андрея, и это томление становилось совсем уж подозрительным. Невольно приходило на ум: а не замыслил ли он все же против Андрея что-то недоброе, намеренно злое, преступное и теперь только выжидает момента, когда тот отвлечется, чтоб преступление свое совершить?

Андрей сделал вид, что поддался на нехитрую эту уловку и даже вынул из кармана руку, которая, похоже, и смущала больше всего старика, останавливала его в разговоре (просто так руку в кармане не держат: там запрятано оружие, пистолет или нож). От старика движение Андрея не укрылось, он заметил его, но ничем не выдал себя, а лишь еще ниже склонил голову над переплетенными на палке ладонями.