Читаем без скачивания Я была Алисой - Мелани Бенджамин

— А я без тебя? — Моя оборона дала трещину. Я подумала о том, что будет завтра, послезавтра, о дне, что последует за ним, о неделях, месяцах и годах, в течение которых я не увижу его, не услышу его голос, не узнаю, о чем он думает, о чем болит его сердце. Никогда больше мне не почувствовать себя такой любимой, как сейчас. И, осознав это, я уже не могла остановить свои устремившиеся вперед мысли, мысли о том, чего я лишаюсь. Мне не придется больше видеть, как он в задумчивости приглаживает усы двумя пальцами, слышать его веселый смех, невинный и чистый, как смех ребенка, наблюдать его ничем не замутненную радость жизни, легкость в общении, реагировать на его юмор, его любовь.

Он называл меня просто Алиса. Никаких других слов не требовалось. Не «дорогая Алиса», не «Алиса, моя радость», не «мисс Алиса». Я просто была его Алисой.

— Я не могу уйти. Не могу тебя оставить. — Объятия Лео стали крепче. — Мне не хватает сил.

— Мне тоже. — Я заплакала, теперь уже тихо, благословляя его своими слезами. На меня снизошла почти умиротворяющая печаль. Мне безумно хотелось забыться в объятиях Лео, пока меня силой не оторвут от него.

— Вот. — Не снимая мою голову со своего плеча, Лео достал из нагрудного кармана что-то блестящее и протянул мне. Ярко блеснули отразившиеся от камней солнечные лучи.

— Что это?

— Твоя заколка. Она упала, когда… когда мы были… Словом, я вернулся и поднял ее.

Я взяла маленькую серебряную заколку, украшенную россыпью бриллиантов, и сжала ее в ладони. Заколка оказалась холодной и на удивление тяжелой.

— Это заколка Эдит, — прошептала я, закрывая глаза. — Она одолжила ее мне. Я была так счастлива… она была так счастлива…

В эту минуту раздался крик, который доносился из противоположного конца сада:

— Алиса, скорее! О, Алиса… иди, пока не поздно!

Звала Рода, стоявшая у калитки сада, она бешено махала руками.

Я вскочила, внезапно почувствовав прилив сил к каждому нерву, к каждому мускулу своего тела. Сердце бешено билось, я знала, что меня ждет, и знала, что делать.

Я побежала. Лео до последней минуты держал меня за руку, мои пальцы касались его пальцев, и вот между нами ничего не осталось. Ничего, кроме правды. Но вот я услышала его крик:

— Беги, я подожду тебя!

— Нет! — Я не стала оглядываться. Я смотрела только вперед. Мои пальцы еще крепче сжали заколку, застежка впилась в ладонь, но я не ослабила хватку. Я бежала, едва касаясь земли, калитка, которую только что захлопнула Рода, еще продолжала болтаться на петлях. — Нет, не жди… Ради Бога, уходи сейчас, пока я в силах держаться!

Тогда я могла держаться. Только вбежав в дом, где уже слышались настойчивые, громкие голоса, хлопанье дверей, отчаянный вопль, я поняла, что у меня нет сил видеть, как и он покидает меня.

В ту минуту мое сердце раскололось надвое. Одну половину взял с собой Лео, другую — моя сестра. Я попрощалась с обоими и знала, что эти потери невосполнимы.

Мою сестру Эдит хоронили в чудесный июньский день. Солнце светило так ярко, а птицы заливались так громко, что это могло либо усугубить боль, либо успокоить ее.

Эдит положили в гроб в свадебном платье, которое доставили накануне. Рода, Вайолет и я шли за гробом, облаченные в платья подружек невесты, которые выбрала для нас сама Эдит. Вместо привычного венка на крышке гроба покоился свадебный букет. Обри Харкурт страдал больше всех. Его рыдания не умолкали на протяжении всей службы.

Принц Леопольд нес гроб среди прочих. На его левом рукаве была черная шелковая лента. Многие из присутствующих, заметив, как он печален и бледен, отметили его привязанность к семье декана.

Наши взгляды встретились лишь раз. Когда гроб поставили на постамент, принц отошел назад и сел. Но, прежде чем сделать это, он остановился, повернулся и пристально посмотрел мне в лицо. Увидев в его прекрасных голубых глазах печаль, а на лице безмолвное горе, я поняла, что на самом деле у него на сердце. Не отводя взгляда от его глаз, я поднесла пальцы к губам, поцеловала их и послала ему воздушный поцелуй. Мои глаза обжигали слезы, и я ничего не видела, кроме лившегося через витражи окон великолепного света.

Моя любовь прошествовала по проходу между рядами прочь от меня. Я знала, что никогда больше не увижу его.

Глава 14

Каффнеллз, 1914

— Алиса, ты только послушай: тут один малый пишет книгу о покойном короле. Так по его словам, несчастная старая королева позволила миссис Кеппел посетить короля на смертном одре. Что ты об этом думаешь?

Опустив «Таймс», я приподняла брови и через стол воззрилась на мужа, скрывавшегося за собственной, только что принесенной его дворецким газетой. Я продолжала смотреть на мужа до тех пор, пока он не опустил ее и с робкой улыбкой не посмотрел мне в глаза.

— Королева всегда проявляла большое понимание во всех этих… делах, — сказал муж и снова поспешно спрятался за газетой.

— Да. Разве это не трогательно? Королева проявила такое понимание по отношению к любовнице короля… ко всем им. Она, Александра, очень великодушна.

— Кое-кому не мешало бы последовать ее примеру, — буркнул муж из-за газеты.

— Ты о чем, Реджи?

— Ни о чем. Просто я всегда восхищался королевой, только и всего.

— Да, — фыркнула я, вспоминая. — Она святая. Мама оказалась права: маленькой славной принцессы Берти всегда было мало.

— Твоя мать во многом оказалась права. Она была очень мудрая женщина.

— Хм.

— Я с ней всегда хорошо ладил.

— Да.

— Хотя и не как твой отец.

— Верно.

— А вот еще, послушай! «Нью-Форест» разгромил «Хэмпшир»! Бедняги, им бы хорошего подающего!

— Ммм… Хм. — Теперь, когда он завел разговор о крикете, я уже почти перестала обращать на него внимание. Однако бросив взгляд на его тарелку, заметила, что копченую рыбу он доел. Нажав ногой на искусно закамуфлированный в ковре электрический звонок, я стала ждать появления горничной.

— Мэри Энн, мистер Харгривз желает еще рыбы. А мне еще кофе.

— Слушаю, мадам.

Едва присев (даже приличного реверанса не удосужилась сделать. До чего ж нахальные пошли слуги!), она вышла из комнаты, а я вернулась к своей газете. Я перевернула страницу, и мои глаза выхватили заголовок, от которого сердце будто сковало льдом.

Кайзер угрожает царю.

— Реджи, — прервала я его разбор особенно захватывающих иннингов.[9] — Когда Алан приезжает в отпуск?

— Не знаю. Кажется, в этом месяце, а как по-твоему?

— Понятия не имею. Поэтому и спросила.

— Ясно. Извини.

— Я только что прочитала заголовок статьи о кайзере и России. Как ты… как ты думаешь, дойдет дело до войны?

— Не могу сказать… О! — Он наконец опустил газету и не мигая уставился на меня. Его бакенбарды поседели, лоб избороздили морщины, а покрасневшим лицом он стал напоминать типичного английского помещика. На его физиономии, как всегда, отразилась работа мысли: вот она прошлась по лбу, приблизилась к выгнутым дугой бровям, подступила к глазам, в которых постепенно загоралось понимание, и наконец достигла губ, растянув их в бесхитростной улыбке. — Беспокоишься? Об Алане? Что ж, как бы то ни было, а, по-моему, долго это все равно не продлится. И потом, он теперь капитан, поэтому ему найдут какое-нибудь тепленькое местечко. В конце концов, он уже не мальчик. Сколько ему? Уже почти сорок?

— Тридцать три. Нашему старшему сыну в октябре исполнится тридцать три.

— Точно. Боже правый, неужели столько лет прошло?

— Да, столько. — Я не удержалась от улыбки. Его реакция всегда проявлялась с опозданием, но зато трогательно и искренне. Как только он осознал, сколько прошло времени, то просто онемел от изумления.

Я снова взялась за газету, но уже не могла сосредоточиться. Боже мой, а ведь и правда — как давно это было!

Я завтракаю напротив Реджи каждый день вот уже тридцать четыре года, с 1880-го. К тому времени минуло четыре года после смерти Эдит. Четыре года после того, как на ее похоронах я в последний раз видела Лео.

Все эти четыре года, оставленная теми, кого любила, я прозябала, словно беспомощно увязая в болоте, не в силах избавиться не только от их призраков, но и от призраков высоких, изящных шпилей самого Оксфорда. Я становилась старше — студенты моложе. Я уже не была прекрасной принцессой Крайстчерча, королевой бала в День поминовения. На меня бросали косые взгляды, обо мне шептались. Синий чулок. Старая дева.

После смерти Эдит мамина феноменальная энергия пошла на спад. Или это случилось после отъезда Лео? Не знаю точно, что послужило тому причиной. Знаю лишь одно: когда я осталась одна, мама прекратила свою бурную деятельность. Ина вышла замуж, Эдит умерла, а я «разочаровалась» — этим словом в те дни обозначали брошенную возлюбленным женщину. Не было больше трех маленьких принцесс. А Рода и Вайолет к браку почему-то никогда не стремились.