– Ну, чего глядишь? – с неудовольствием отворотил от нее Петруха свое отекшее лицо. – И без тебя тошно!
– Ах, бесстыжее твое лицо, – сердито прошипела Алена. – Бог видит, кого обидит! Зря на меня кричишь, может статься, я твою хворь исцелить могу!
Это был опасный шаг, но Алена хотела испытать прочность своей новой личины, дав Петрухе поглядеть на нее подольше. А потом, союзник в виде воротника ей не помешает: вдруг придется бежать отсюда сломя голову? Петруха может запереть перед нею ворота, но отворить малую калиточку…
В Петрухиных глазах появилось выражение такой детской надежды, что Алена невольно улыбнулась.
– Исцели, коли можешь, а? – тихо, совсем другим голосом молвил Петруха. – И сам не пойму, с чего такая напасть на меня напала?
– Да мало ли с чего? – пожала плечами Алена. – Попритчилось небось. Без притчи и трясца не берет! А у тебя, добрый человек, водянка. Эта болезнь не иначе оттого привязалась, что ты ночью выпил воды из непокрытой посудины, а ведь это время власти всякой нечисти, вот она и пробирается в воду и поражает неосторожного. От водянки надо с разваренного и заваренного сверчка воды выпить. Пей также березовых почек отвар, да побольше, лист брусничный завари и пей.
– Скоро… скоро ли скажется лечение? – нетерпеливо возопил Петруха, глаза коего так и шныряли по углам двора, словно выглядывали неосторожного сверчка.
– Терпи, – строго сказала Алена. – Знаешь, как говорят: хворь входит пудами, а выходит золотниками. Терпи, молись, да советов моих не забывай!
– Не забуду! – с жаром пообещал Петруха. – И тебя не забуду. Коли исцелюсь – век буду бога за тебя молить.
Алена кивнула ему – и пошла по двору. «Боже мой, – подумала она, – ведь у всякого человека что-нибудь да болит! И как же просто от такого больного своего добиться! Сказал ему зелейное или другое какое снадобье – и вот тот, кто видел в тебе врага или ничтожество, глядит, будто на мать родную! Вот бы так и жить: ходить по свету и лекарствовать, врачевством исцелять больных и убогих…»
Она так замечталась, что едва не наступила на какое-то крошечное существо, вприпрыжку приближающееся к ней по двору, пронзительно пища:
– Куды прешься, будто к себе домой? Гони ее, Петруха! А ну, гони прочь! Забыл, что я надысь наказала? Ах, башка твоя тупая! Пробить бы ее топором, чтоб вся дурь с водицей-то изошла!
Этой тщедушной карлицы Алена отродясь в глаза не видела, но тотчас узнала ее по Ленькиному описанию: Агафоклея, наперсница и ближняя девка Ульянищи. Девкою ее теперь назвать трудно, ведь она была ровесницей хозяйки, а той уже давненько сравнялось сорок. Хотя, пожалуй, Агафоклея и впрямь до сих пор оставалась девицею: вряд ли кто польстился на ее крошечные прелести. Про таких, как она, говорят: «Ни сук, ни крюк – каракуля!» – и дома звали ее не полным именем, которое было в полтора раза ее длиннее, а коротко, словно удар в лоб: Фокля. Многие думали, будто она не только телом убогая, но и головенкой скорбная, однако Ленька уверял, что Фокля хитрее лисы и опасаться ее следует не меньше, чем Ульянищи.
Вот эта самая Фокля и бежала сейчас к Алене с явным намерением ее на двор не пускать.
– А ты что повелеваешь? Хозяйка здесь ты?
– Ну, я! – гордо повела носишкою Фокля.
– Я! – с издевкой хмыкнула Алена. – Пришла свинья до коня и сказала: вот и я лошадь. А конь отказал: и ноженьки коротеньки, и ушеньки кургузеньки, и сама как свинья!
Позади раздались странные звуки. Алена оглянулась: это отмщенный Петруха делал вид, будто закашлялся.
– Ну а коли ты хозяйка, – с усмешкой спросила она, – скажи, зачем ворота на полночь ставлены?
Фокля громко чихнула – пожалуй, от непомерного удивления.
– Расти в брюхо, – вежливо посоветовала Алена: – Что ж ты так неосторожна, голубушка? Разве не знаешь: у того беда на носу висит, кто не чтит примет да не слушает старых людей. Исстари всем известно: коли ворота на полночь, стало быть, на север, поставлены, значит, всякая чертовщина неминуемо должна хозяев одолеть и выжить из дому!
– Складно врешь, – послышался позади низкий хриплый голос.
И Алене показалось, что все кончилось, не начавшись…
* * *
Опять противно затряслись ноги, но она нашла в себе силы обернуться и прямо взглянуть в лицо неведомо откуда появившейся Ульянищи.
Она показалась еще толще, тяжеловеснее, нескладнее, чем осталась в воспоминаниях. И лицо было обрюзгшее, покрытое желтоватой бледностью, с рябинками, которые, знала Алена, наливаются кровью, когда Ульянища впадает в ярость, так что вся она делается похожа на свою желто-красно-зеленую мухояровую[93] кофту. В эту устрашающую кофту она была одета и сейчас. Кроме того, на ней была мятая юбка дикого[94] цвета, а на голове – черный платок.
Как всегда, при виде Ульяны перло с души, мутило, но делать было нечего: назвался груздем – полезай в кузов!
– Ты, что ли, честная вдова Ульяна Мефодьевна? – спросила Алена, пытаясь хоть как-то защититься от пронизывающего взора, которым Ульяна так и мерила ее с ног до головы.
– Да, это я. Вдова, верно… И сирота, ведь без мужа жена всегда сирота!
На лице Ульянищи появилось выражение свежей скорби, на которое Алена непременно купилась бы, когда б не знала доподлинно, что Ульянин муж скончался уже десять лет тому, и она меж своими не называла его иначе как дубина стоеросовая, всякий раз прибавляя: «Хвала господу, что от него избавил!»
Вот бы напомнить ей это и поглядеть, какое сделается у ней лицо, как она выпучит свои мышьи глазки, запрыгает от ужаса! Стоило немалых трудов подавить пренелепейшее желание и сказать с соответствующим выражением:
– Сама сирота, а все ж, известна я, ты сирот благоденствуешь.
– Благоденствуя сирым, рано или поздно будешь вознагражден! – ответила Ульяна смиренно.
«Да она дает свою доброту в рост, как братец ее – денежки давал!» – с трудом подавила усмешку Алена и попросила:
– Мне приюта не найдется… хотя бы на ночь?
– Ступай вон на сеновал, тебе туда поесть подадут, – раздался где-то у колен писклявый голосишко, и Алена вспомнила про Фоклю.
На сеновал? Черта с два! На сеновал она и без Фоклиной подсказки наведается… немногое время спустя. А пока ей непременно надобно поближе и подольше побеседовать с Ульянищей. Поэтому она с нарочитым недоумением поглядела сверху вниз, как бы с трудом разглядев говорившую, и огрызнулась:
– А ты куда лезешь? Не с тобой разговор!
Ульяна не смогла скрыть ухмылки, однако тут же осуждающе поджала губы:
– Дерзка ты не в меру, как я погляжу. Ну да ладно. Скажи, знаешь ли баек, рассказок каких? Про чудеса и ужасти можешь складно лгать? А то меня ночница[95] доняла – спать не могу. Ночи длинные, темные… – Она зябко повела плечами. – Все чудится, чудится…
