белая тень на белом снегу.
– Пан, умоляю тебя! Сделайся летучей мышью. Поди посмотри вместо меня…
Но он не желал – и говорить не желал. Таким она видела его только раз, в крипте Иордана, когда они с Роджером переложили монеты с деймонами не в те черепа. Сейчас он был напуган еще больше ее. Что же до Йорека Бирнисона, то он лежал на снегу и молча наблюдал.
– Выходи, – сказала Лира настолько громко, насколько хватило смелости. – Выходи!
В ответ ни звука. Они приоткрыла дверь чуть шире, а Пантелеймон-кот вспрыгнул ей на руки и толкал, толкал ее лапами, приговаривая:
– Уходи! Не стой здесь! Ну, Лира, уходи же! Назад!
Стараясь удержать его, она заметила, что Йорек Бирнисон встал, а потом увидела спешившего к ним из деревни человека с фонарем. Приблизившись, он заговорил и поднял фонарь, чтобы осветить себя: старик с широким морщинистым лицом и почти утонувшими среди морщин глазами. Деймон его был песцом.
Он заговорил, и Йорек Бирнисон перевел:
– По его словам, здесь не один такой ребенок. В лесу он видел других. Иногда они умирают быстро, иногда не умирают. Этот, он думает, оказался крепким. Но лучше бы уж умер.
– Спроси, не одолжит ли он фонарь, – сказала Лира.
Медведь перевел, и человек, энергично закивав, сразу отдал ей фонарь. Лира поняла, что он для того и пришел сюда, и поблагодарила его, а он опять закивал и отступил назад, подальше от нее, от сарая и от медведя.
Лира вдруг подумала: «А что, если этот ребенок – Роджер?» И взмолилась про себя, чтобы это был не он. Пантелеймон – опять горностай – прильнул к ней, вцепившись коготками в ее анорак.
Она высоко подняла фонарь, шагнула в сарай и тут увидела, чем занимается Жертвенный Совет и какую жертву должны приносить дети.
Съежившись у деревянной решетки, где рядами висели потрошеные рыбины, твердые как доски, сидел маленький мальчик. Он прижимал к себе рыбину, как Лира прижимала Пантелеймона – обеими руками, крепко, к сердцу; но только это у него и было – сухая рыбина вместо деймона. Жрецы отрезали его. Это была сепарация, и это был поврежденный ребенок.
Глава тринадцатая. Фехтование
Лиру затошнило, и первым ее побуждением было повернуться и убежать. Человек без деймона был все равно что человек без лица или со вскрытой грудной клеткой и вырванным сердцем – чем-то противоестественным и страшным, чем-то из мира ночной жути, а не мира осязаемой яви.
Она прижимала к себе Пантелеймона, голова ее кружилась, к горлу подкатывала тошнота, и, как ни холодна была ночь, все тело ее покрылось липким потом, который был еще холоднее.
– Крысолов, – сказал мальчик. – Ты принесла Крысолова?
Лира поняла, о ком он говорит.
– Нет, – произнесла она слабым испуганным голосом. – Как тебя зовут?
– Тони Макариос. Где Крысолов?
– Я не знаю… – начала она и несколько раз сглотнула, чтобы прогнать тошноту. – Жрецы… – Но договорить не смогла. Ей пришлось выйти из сарая и сесть на снег.
Ей хотелось побыть одной, хотя, конечно, она была не одна, она никогда не бывала одна, всегда с ней был Пантелеймон. Ох, быть отрезанным от него, разлучиться с ним, как разлучили этого мальчика с его Крысоловом! Ничего не может быть страшнее! Она зарыдала, и Пантелеймон заскулил вместе с ней от тоски и невыносимой жалости к искалеченному ребенку.
Потом она встала.
– Пойдем, – позвала она дрожащим голосом. – Пойдем, Тони. Мы заберем тебя в безопасное место.
В сарае послышалось движение, и мальчик появился в дверях, по-прежнему прижимая к груди вяленую рыбу. Он был тепло одет – в толстый стеганый анорак из угольного шелка и меховые сапоги, но выглядело это все поношенным и было ему не по росту. При рассеянном свете почти угасшей Авроры и на белом снегу он выглядел еще более потерянным и несчастным, чем там, в сарае, при фонаре, когда сидел под сушилкой.
Старик, который принес фонарь, отступил на несколько шагов и что-то сказал. Йорек Бирнисон объяснил:
– Говорит, вы должны заплатить за рыбу.
Лире хотелось сказать медведю, чтобы он убил его, но вместо этого она сказала:
– Мы забираем от них ребенка. Могут отдать за это одну рыбину.
Медведь перевел ее слова. Человек заворчал, но не стал спорить. Лира поставила его фонарь на снег, взяла за руку несчастного мальчика и повела к медведю. Тони Макариос шел беспомощно, не проявляя ни удивления, ни страха перед огромным белым зверем, и, когда Лира помогла ему влезть на спину к Йореку, только одно сказал:
– Я не знаю, где мой Крысолов.
– И мы не знаем, Тони, – сказала она. – Но мы… Мы накажем Жрецов. Обещаю, накажем. Йорек, ничего, если я тоже влезу?
– Моя броня потяжелее детей, – сказал он.
Она уселась позади Тони и заставила его взяться за длинный жесткий мех, а Пантелеймон, теплый и жалостливый, угнездился в ее капюшоне. Лира знала, что Пантелеймону хочется подползти к маленькому сиротливому ребенку, лизнуть его, согреть, приласкать, как приласкал бы его собственный деймон; но на это наложен великий запрет.
Они проехали через деревню к склону; провожая глазами изувеченного ребенка, увозимого девочкой и большим белым медведем, жители не могли скрыть своего ужаса и облегчения.
В сердце Лиры сочувствие боролось с отвращением, и сочувствие победило. Она бережно обняла тощую маленькую фигурку. Стало темно, мороз усилился – обратный путь показался более трудным, но время почему-то прошло быстрее. Йорек Бирнисон был неутомим, а Лира приноровилась к верховой езде и уже не боялась упасть. Маленькое тело в ее руках как будто ничего не весило, и удерживать его было бы совсем легко, если бы не его вялость: мальчик сидел неподвижно, никак не старался удерживать равновесие на колышущейся спине, так что работа Лире досталась не такая уж легкая.
Время от времени поврежденный мальчик начинал разговаривать.
– Что ты сказал? – спрашивала Лира.
– Я говорю, он узнает, где я?
– Да, он узнает, он найдет тебя, а мы найдем его. Держись крепче, Тони. Осталось недолго…
Медведь не сбавлял хода. Лира и не представляла себе, насколько она утомлена, пока не нагнали цыган. Нагнали их во время стоянки – надо было дать отдых собакам, – и Лира увидела сразу всех: и Фардера Корама, и лорда Фаа, и Ли Скорсби. Все бросились помочь ей и замерли на месте, увидев, кого она привезла. Лира так окоченела, что не могла даже разжать руки, обнимавшие мальчика, и Джону Фаа пришлось самому осторожно развести их и спустить Лиру на снег.
– Боже милостивый, что это? – сказал он. – Лира, детка, что ты нашла?
– Его зовут Тони, – пролепетала она, едва шевеля онемелыми губами. – Они отрезали его деймона. Вот чем занимаются Жрецы.
От страха мужчины не двигались с места; но, к удивлению усталой Лиры, их пристыдил медведь:
– Позор вам! Подумайте, что
