Помню также, что в деле лечения была слабость к ношению фонтанелей, что делалось в большинстве случаев не по указанию врачей, а по совету опять-таки «сведущих людей», то есть цирюльников, знахарей, знахарок. Мой дядя… носил фонтанель – горошину на руке около плеча и растравлял себе рану в течение многих лет. Знахари ставили от ломоты, сыпей или вередов заволоку под кожу из шелковой ленты, что при передвижении ленты, для удаления накопившегося гноя, производило страшное мучение… Прибавлю, что против грыжи многие мужчины носили в ухе серебряную серьгу, а против какой-либо заразы – непременно медный крест на шее, который часто вешался рядом с золотым, а также и ладанку с головкой чеснока. Также от заразы у входных дверей квартиры вешали открытую банку с дегтем и пучок чесноку. Это была тогдашняя дезинфекция.
Такие медные кресты и ладанки с чесноком носили на шее и мы, дети. Висели у нас и деготь и чеснок у дверей в квартире. В доме у нас верили в «симпатические средства», но для лечения нас от недугов приглашали доктора… Без лекарств лечению не верили. Помню, что мы, дети, болели очень часто горловыми болезнями. Лечение заключалось в прижигании горла ляписом, полоскании шалфеем с ромашкой и молоком, а внутрь прописывали луковый и фиалковый сиропы. О хинине я что-то не помню. Для понижения жара поили потогонным: малиной, бузиной, липовым цветом. Температура тела не измерялась. Как слабительное давался настой александрийского листа. Пиявки были в большом употреблении, для постановки которых приглашался цирюльник. Пиявки сохранялись у нас дома в банке с водой, и про них говорили, что они «отдыхают».
Но независимо от приглашения доктора нас лечили и домашними симпатическими средствами. От кашля надевался на горло шерстяной чулок с левой ноги, натертый серым мылом, а на грудь накладывался нагрудник из синей сахарной бумаги, пропитанной свечным салом. Свечным же салом смазывали и нос от насморка и даже давали сало пить, накапанное в ромашку, от грудной боли. От горловых болезней на шею вешали также кольцо, свернутое из хряща гусиного горла. Подчас нас, больных детей, спрыскивали и водой с углей, так как большинство болезней приписывалось сглазу. Делали опрыскивание изо рта, внезапно, так чтобы испугать больного. Водка-перцовка также считалась лекарством внутренним и наружным.
Микробов, бактерий и бацилл тогда не знали, но все-таки предугадывали их, и при заразных болезнях окуривали помещение больных можжевельником и уксусом, ставили деготь на блюдечках, делали ванны с серным цветом и мыли зеленым калийным мылом. Дезинфекцией это, впрочем, не называлось, да тогда и не знали этого слова. Также не слыхал я тогда в нашей семье и слова «дифтерит», хотя он, несомненно, в нашей семье бывал» (Цит. по: 101; 132–136). Останется добавить, что это были относительно образованные люди, читавшие светские книги, петербуржцы в третьем поколении, служившие приказчиками в иностранных фирмах.
При дурном состоянии медицины и вере в знахарей и «симпатические средства» нередкие эпидемии, например холеры, выкашивали великое множество народа. Медицинские средства при эпидемиях были сродни знахарским: «мортусы», подбиравшие мертвых и заболевших на улицах и из домов, обмазывали свои повозки и глухие балахоны с капюшонами, в которые они одевались, дегтем, вооруженные карантинные посты никого не пропускали, а письма прокалывали несколько раз, спрыскивали уксусом и держали над можжевеловым дымом. Простой же народ твердо знал, что причина всех болезней – лихоманки, дьявольское наваждение. Всего их 12, а по некоторым сведениям даже до 70, и, вроде бы, это дочери царя Ирода. Все они имеют вид косматых простоволосых старух. Сведущие люди знали всех их по именам и имели против них молитвенный список, который носили зашитым в тряпицу на гайтане с нательным крестом.
Смертность при таких способах лечения была колоссальной. И не только среди крестьянства или рабочих, как поучали нас большевистские идеологи. Крестьяне и рабочие мемуаров не писали, а вот дворяне оставляли свидетельства своей жизни. Очень любопытно посмотреть на рождаемость и смертность в дворянских семьях. Среди них было немало тех, в которых совершеннолетия достигали 2–3 ребенка из многочисленного семейства. Дочь смоленского помещика, жившего в городе, Е. Н. Водовозова, вспоминала, что из «громадной семьи умерло лишь четверо детей в первые годы своей жизни, и только холера сократила число ее членов более чем на половину…» (25; 123). У бабушки поэта Я. П. Полонского большинство детей умерли от оспы, из 18 остались 2 сына и 5 дочерей (104; 279). В дворянских семьях много детей умирало и не от эпидемий. У бабушки историка П. И. Бартенева из 22 детей после болезней выжили шестеро (6; 48).
Но почти с таким же успехом вымирали и взрослые; умер и отец Водовозовой. От простуды скончался Император Николай I. В 1865 г. от чахотки (бич того времени, и именно среди горожан!) умер в 22 года наследник престола Цесаревич Николай Александрович, а в 1895 г. от нее же – 20-летний Великий князь Алексей Михайлович, в 1899 г. от той же болезни умер в 28 лет Великий князь Георгий Александрович. У них ли не было врачей! Численность популяции поддерживалась лишь очень высокой рождаемостью.
И благо еще болезней немного было: горячки да лихорадки. Ну, правда, умирали еще от живота и от головы. Диагностика заболеваний и сегодня не на должной высоте. А тогда… Сын уфимского чиновника и помещика, С. Т. Аксаков месяцы находился между жизнью и смертью, и обезумевшей от горя матери даже настоятельно советовали не мучить ребенка, положить его под образа, чтобы душенька отлетела спокойно: «Кажется, господа доктора в самом начале болезни дурно лечили меня и, наконец, залечили почти до смерти…» (1; 290). Но вдруг однажды он почувствовал себя лучше и дело пошло на поправку – организм сумел преодолеть и болезнь, и лечение. Чем он болел, отчего и как его лечили? Но это Уфа и еще конец XVIII в. А вот в Москве (!) в 1832 г. у богатого помещика и чиновника, окончившего Московский университет, умерла после родов вторая жена: «молоко бросилось в ногу». От этого же ранее, в Симбирске, умерла его первая жена, но ей «молоко бросилось» уже в голову. А дядюшка мемуариста, известный поэт, бывший министр юстиции и сенатор И. И. Дмитриев, умер в Москве же в 1837 г.: «Он был совершенно здоров и выезжал. В день своей болезни он обедал дома, и умеренно; но кушанья за столом были тяжелые. После обеда, одевшись довольно тепло, он пошел садить акацию… Тут он почувствовал дрожь; под конец впал в беспамятство. Четыре доктора навещали его, но не могли осилить болезни, и через три дня его не стало» (37; 354, 381).
Так что количество лечебных учреждений и врачей – еще не все.
Видное место на городских улицах занимали здания театров и других зрелищных и просветительных учреждений. И такое же видное место в жизни города занимала деятельность этих учреждений.
В начале ХХ в. в стране, вероятно, по неполным данным, имелось 20 тыс. народных библиотек и читален, 375 научных и публичных библиотек, 1675 сельскохозяйственных курсов, около 700 культурно-просветительных обществ различных наименований, 314 народных домов (то, что потом стало называться рабочими клубами) и 420 народных театров, причем это только те, которые принадлежали Попечительству о народной трезвости. В Петербурге в 1887 г. на Васильевском острове открылся Народный театр на 700 мест, с 1906 г. принадлежавший Попечительству о народной трезвости; летом на его открытой сцене в саду спектакль могли посмотреть свыше 1 тыс. человек. Конечно, много было спектаклей облегченных, рассчитанных на «простого» зрителя, но здесь ставились и «Гамлет», «Отелло», «Коварство и любовь», «Разбойники», пьесы Чехова, Горького. На рабочей окраине при Фарфоровом заводе в канун 1901 г. Невское общество народных развлечений предоставило оборудованный на пожертвования фабрикантов (!) зал на 600 мест для народного театра; существовали народные театры в Ново-адмиралтейской столовой Петербургского морского порта, на бывшем Стеклянном заводе. В построенном на средства графини Паниной здании на Лиговке возник Общедоступный (народный) театр Гайдебурова. В 1900 г. на средства Николая II в Александровском парке на Петербургской стороне был открыт огромный Народный дом на 1500 мест (89; 227–228). А кроме того, действовали народные университеты, политехникумы, общественные книжные склады, железнодорожные, строительные, медицинские и иные специальные курсы для взрослых, спортивные клубы и общества. Так, на 1904 г. в Киеве числилось 31 ученое и просветительное общество, 7 спортивных обществ, 28 библиотек, 9 воскресных школ, 7 клубов, 7 музеев, а в Саратове на рубеже веков значились 13 ученых и просветительных обществ, 6 библиотек, 3 театра, 3 спортивных общества и 1 музей. Следует иметь в виду, что профильные учреждения, например, библиотеки или музеи, не ограничивались своей прямой работой. Важное место в их деятельности занимала, в дополнение к работе учебных заведений и просветительных обществ, аналогичная работа с, как мы привыкли говорить, «широкими народными массами».
