Читаем без скачивания Тюрьмой Варяга не сломить - Евгений Сухов

— Что именно вы имеете в виду?

— То, что он негативно воздействует на мозг.

— Ах вот вы о чем! Не думаю. Скорее, этот препарат очень сильный нейролептик, который лишь подавляет функции головного мозга. У пациента могут возникнуть нарушения, связанные с длительной потерей памяти, но потом, в течение месяца-двух, она полностью восстанавливается. Период восстановления у всех разный. Люди с сильным характером восстанавливаются быстрее.

— Я бы вам, Дмитрий Савельевич, хотел сказать, что в нашем ведомстве не станут огорчаться, если у него даже совсем пропадет память. Как и у остальных шестерых, что лежат в соседних палатах. Лишь бы живы остались.

— Понимаю. Ну, это, знаете ли, как получится, — неопределенно пожал плечами врач. Дмитрий Ветлугин не любил, когда начальство навязывало ему свою волю. Но это был как раз тот случай, когда нужно встать навытяжку, выставив грудь колесом, и браво проорать: «Будет сделано!»

Круглолицый визитер ушел не попрощавшись.

— Лиза! — громко позвал Ветлугин.

На голос врача в палату вошла крупная полная женщина лет тридцати. Высокая и крепко сбитая, она была похожа на прототип советских скульптурных спортсменок, все еще красующихся в провинциальных городских скверах. Из-под тонкой ткани белого халата огромными шарами выпирали два гигантских холма. На могучих бедрах халат так плотно натянулся, что грозил лопнуть. Даже не притронувшись к ней, можно было бы смело утверждать, что баба она мягкая и теплая, как мешок гагачьего пуха. Единственное, что портило ее, так это взгляд: пытливый и изучающий — такие глаза бывают у вертухаев, стоящих на караульных вышках. Видно, в тюремных стенах даже аппетитная медсестра мнит себя строгим надзирателем.

— Да, Дмитрий Савельевич, — произнесла женщина.

Голос у нее оказался очень мягкий, что опять не увязывалось с ее металлическим взором. Наверняка у домашнего очага она была и покладистой женой, без разговоров исполнявшей все прихоти мужа, и заботливой сердобольной мамашей. Но сейчас ее взору больше подошел бы автомат Калашникова и кирзовые сапоги, чем хрупкий шприц и домашние шлепанцы.

— Видите этого больного? — показал Ветлугин на человека, лежащего без движения на койке.

— Вижу, Дмитрий Савельевич.

— Как только он очнется, сделайте ему инъекцию. Вот ампула. Я думаю, вас не нужно предупреждать, что вы не должны отвечать ни на какие его вопросы.

— Разумеется, Дмитрий Савельевич. Как долго я должна находиться с ним?

Ветлугин удивленно посмотрел на женщину.

— Прежде вы не задавали подобных вопросов. Сколько потребуется, Лизавета Васильевна, — холоднее обычного произнес Ветлугин.

…Некоторое время Варяг прислушивался к доносившимся откуда-то издалека звукам. Смотрящий долго не мог понять, что это: собачий лай или чей-то плач? Наконец он сумел разлепить глаза и прямо над собой увидел белую простыню. Странно, почему она вся в трещинах? А еще через секунду догадался — потолок!

Тогда где же он — в комнате или в склепе?

Владислав ощущал невероятную слабость — не было возможности даже пошевелиться. Руки и ноги отказывались слушаться, словно принадлежали кому-то другому. Наконец, скосив глаза, он обнаружил источник шума: высокий худой мужчина в белом халате, очень нескладный, что-то строго выговаривал полной женщине. Помещение очень напоминало больничную палату. А может быть, даже морг. Нет, на морг не похоже. Мужчина в белом халате произнес пару резких фраз и удалился.

— Где я? — как можно громче произнес Владислав.

Но женщина продолжала заниматься своими делами.

— Ответьте, где я? — что есть силы выкрикнул Варяг.

Женщина взяла со стола книгу и принялась переворачивать страницы. Варяг вдруг осознал, что она ничего не слышит. И его крики для нее звучат не громче, чем писк раздавленного таракана под ногой у слона.

Варяг напрягся изо всех сил и попытался пошевелиться, но тут же почувствовал, как руки и ноги пронзили тысячи игл, а затем болезненная судорога пробежала по всему телу, вырвав из его горла слабый стон.

— Вы уже очнулись, заключенный? — казенно поинтересовалась женщина. — Вам не стоит поворачиваться, каждое движение будет причинять вам адскую боль. Потерпите, я вам сейчас помогу. Давайте вашу руку. Вот так…

Пальцы у женщины были мягкими и прохладными. Они весело пробежали по его коже, умело отыскали вену, а в следующую секунду он почувствовал укол, а затем новая, еще более невероятная боль опрокинула его в беспамятство.

Варяг не помнил, сколько пролежал, но всякий раз, когда он просыпался, видел перед собой одну и ту же картину: белый потолок в трещинах и сидящую рядом полногрудую женщину. Потом ощущал невероятную боль во всем теле и вновь проваливался в неизвестность.

Иногда до него доносился мужской голос и обрывки разговора:

— Как он?

— Все так же, Дмитрий Савельевич. Без изменений.

Варяг хотел подняться на мужской голос, продраться сквозь вязкий туман, сквозь пелену беспамятства: когда же прекратятся его мучения? Но сил у него хватало только на то, чтобы, с трудом разлепив веки, вприщур взглянуть вокруг себя, увидеть бесформенные пятна, ничего не понять и снова впасть в долгую и тяжелую прострацию.

Глава 37 Новый жилец

Металлом заскрежетала открываемая дверь. Что-то глухо стукнуло снаружи, а потом в проеме показались двое надзирателей. Они волокли под руки мужчину. Тот был без сознания.

— Принимайте нового постояльца, — громко известил обитателей камеры надзиратель постарше, которого зэки за красный болезненный цвет лица нарекли Помидором. Глядя на него, любой взялся бы с уверенностью утверждать, что это один из самых преданных поклонников Бахуса, страстный любитель выпить. Но странность заключалась в том, что Помидор был заядлым трезвенником и вознаграждение за свои услуги предпочитал брать исключительно в денежном выражении, а не стаканом водки, как делали многие по старинке.

Его молодой напарник лейтенант Прохоров, напротив, обладал весьма фотогеничной внешностью — такие мужественные правильные черты лица можно встретить разве что на рекламных щитах, пропагандирующих здоровый образ жизни. Наверняка парень мечтал о карьере юриста, но судьба распорядилась иначе, так что вместо судейской или прокурорской мантии он вынужден теперь носить форму вертухая и служить в этой забытой богом дыре.

— Его бы в лазарет, а не в камеру, начальник, — подал голос из глубины хаты блатной по кличке Веселый.

Здесь, в камере, именно Веселый был за пахана. На правой щеке у него красовалась тоненькая ниточка шрама, которая слегка поднимала уголок рта, от чего лицо Веселого приобретало совсем не веселое, а скорее, злодейское выражение.

— Оттуда и тащим, — почти задорно отозвался на слова бугра молодой надзиратель.

Жильцы хаты, не вставая с мест, с интересом всматривались в лицо новичка. Красив, сука, и, видать, крепок… был. Даже в неподвижном теле угадывалась порода и какая-то скрытая сила. Веселый это сразу заметил, но виду не подал и процедил сквозь зубы:

— Вы к нам, случаем, не «черта» притащили? Сами знаете, у нас место только у дверей свободно, — зло хмыкнув, он взглядом указал на шконку, где располагался «черт» с презрительной кличкой Сопля. Чертяка и вправду был неопрятен: из длинного носа, смахивающего на хобот тапира, частенько торчали сопли, которые тот неизменно вытирал рукавом. В камере с ним не общались, презирали — черт, одним словом! Даже в угол, где он проводил свои часы, зэки бросали, как правило, недружелюбные взгляды. А если случайно соприкасались с ним, то, морщась, брезгливо стряхивали с одежды невидимую нечисть.

— Непутево его рядом с чушпаном сажать, Василь Семеныч, — обратился к Веселому старший из надзирателей. — По роже видно, что он из коренных. Мы точно не знаем, конечно.

— А это проверить можно, начальник, — высказался блатной по кличке Федя Лупатый. — Скиньте его на пол, если до шконки доползет, значит, из крепких. Ежели останется у параши отираться, значит, ковром сделаем, ноги об него будем вытирать.

Он хмуро посмотрел на первоходок, которые смирненько сидели на своих шконках. Молодежь пугливо смотрела на Федю: казалось, что взмахни Лупатый рукой — и они разлетятся по углам, как перепуганные воробьи. Федя Лупатый был прав: ни один из уважающих себя зэков не смел опуститься на пол. Только чушпаны, способные портами собирать дерьмо, без всякой брезгливости селились во всех самых грязных углах. Коренной же обитатель тюрьмы любит чистоту и всегда умудряется выглядеть среди многочисленных обитателей тюрьмы, как топ-модель в городской толпе. Надзиратели, послушав базар зэков, наконец заволокли новичка на середину камеры и, не особо церемонясь, бросили на пол. Голова зэка глухо стукнулась о цемент.