В общем, давний тезис о косности биологического «хронометра» человека, о том, что деления его абсолютно жестки, подвергли изрядным сомнениям. Организм оказался более пластичным, чем считали раньше.
Когда Ларри смешил «вихревцев» ковбойскими анекдотами, одновременно ловко расставляя свои датчики, в труднодоступном районе Перуанских Анд давно уже функционировал чудо-городок Международного психофизцентра. Народу в нем жило немного, меньше тысячи человек, и занимались горожане делами отнюдь не глобальной важности: плотничали, малярничали, учили детей в школе, водили электромобили, рвали зубы в клинике или ходили в полицейском патруле. Был в городке собственный мэр, были судья, священник, парикмахер-виртуоз, звезда варьете; были футбольная команда и пара бродяг, которых ни к какому делу пристроить не удалось. Единственное, чем отличалось это мирное местечко от обычного, это искусственная смена света и темноты. Над барами, писчебумажной фабрикой, игрушечным магазином мадам Гарсиа и чахлым Центральным парком, над городским бассейном, церковью и аптекой, над улицами Боливара и Панчо Вильи простирался пологий купол. Плоть его была пронизана капиллярами, усеяна светильниками, расчерчена трубами дождевальных установок. Следуя командам вычислительного центра, расквартированного в старинной индейской крепости, на куполе, точно в планетарии, появлялись восходы, закаты, призрачные облака или радуги. Ползли по кругу созвездия, рос или увядал месяц — в общем, все было, как снаружи, только в ином темпе.
Сутки продолжались сорок восемь часов. Восемнадцать из них уходило на сон, четырнадцать длился нормальный рабочий день на предприятиях и в учреждениях. Поначалу наблюдались тревожные явления: повышенная раздражительность (частые скандалы на рынке и в общественном транспорте), рост числа сердечных заболеваний, постоянное чувство утомления (ответ бармена врачу-экспериментатору: «Ты бы здесь час постоял, так руки бы отвалились!»). Через год жизнь наладилась; общественный продукт достиг запланированного уровня, и даже выборы в муниципалитет прошли без рукоприкладства, что считалось бы хорошим результатом и в обычном, не экспериментальном городе. Однако целый ряд специалистов, в том числе и доктор Митчелл, считал опыт не слишком удачным. Все-таки долго перестраивались люди. Космонавтика — главная «заказчица» МПФЦ — таких сроков адаптации не приемлет. Что же, экипажу, прибывшему на планету с неземным ритмом дней и ночей, год привыкать, прежде чем браться за полноценную работу? Нет уж, надо выяснить, может ли человек срочно адаптироваться к иному ритму деятельности…
Тогда-то Ларри и посоветовал перенести все исследования «испорченного хронометра» непосредственно в космос. Доктор возлагал особые надежды на невесомость. На Земле обезвешивания надолго не добьешься, разве что с помощью каких-нибудь масляных ванн или гипноза, но ведь в таких условиях человек не сможет нормально работать… А тяжесть мешает ставить «чистые» опыты со сменой ритма. «Вертикально-пространственная ориентация» все время держит наш мозг в напряжении: несвобода, связанная с тяжестью, беспрерывно шлет импульсы к мозговой коре. Но ведь давно известно, что раздражители ускоряют субъективное время. День, загруженный хлопотами, пробегает куда быстрее, чем пустой. В космосе тяготение не теребит мозг, количество раздражителей резко падает, потому человек живет «медленнее» и может легче включиться в биоритм с более протяженными периодами.
Когда доктор предъявил Панину свою схему эксперимента и оказалось, что астероиду придется принять чуть ли не сотню человек добавочного населения — медперсонал, испытателей, техников, — Виктор Сергеевич едва сдержал ярость. Ограничился тем, что посоветовал Ларри заказать флоту МАФ второй астероид — пусть притащат, раз уж они так поддерживают биоритмологов…
А вот Калантаров, против ожиданий, выявил недюжинные способности дипломата. Схему Митчелла он принял, но с одной поправкой. Не надо нам «варягов», пришлых испытателей. Пусть испытанию подвергнутся штатные работники астероида, каждый на своем посту. В перуанском-то городе живут самые обыкновенные инженеры, рабочие, врачи… Безусловно, надо прежде всего получить согласие экипажа на долгосрочный опыт. Но уж если согласия не последует, тогда он, Калантаров, просит у всех прощения и подает в отставку, ибо при наличии сотни «каскадеров», по сути, нахлебников, циклограмму плановых работ на станции он выполнять не берется. Надо полагать, очень многие сотрудники последуют примеру шефа…
Федерация, МПФЦ, Космоцентр СССР — все уступили Калантарову. Да и люди согласились сломать привычный ход условных, но вполне подобных земным дней и ночей…
«Ну, ловкач! Гений!» — восхищался Виктор Сергеевич после очередных сводок телевизионных новостей. Было трудно понять, кого конкретно имеет в виду командир, Митчелла или Калантарова, поскольку похвал заслуживали и организатор эксперимента, и начальник астероида. После двух-трех недель с сорокавосьмичасовыми «сутками», в течение которых производительность труда изрядно шаталась, к ужасу плановых ведомств, жизнь явно вошла в колею.
Однажды диктор не без нотки удивления объявил, что коллектив одной из буровых выполнил суточную (сдвоенную) норму на сто десять процентов. Это известие заинтересовало всю планету. На исходе первого месяца эксперимента производительность выросла во всех астероидных комплексах, и не на какие-нибудь десятые доли, а почти вдвое. Казалось, что ограничители, установленные природой, сломаны раз и навсегда. В условиях малого тяготения утомляемость тела и мозга была действительно ничтожной.
Случалось, что люди (особенно занятые каким-нибудь сложным делом, требующим самоотрешения), увлекшись, работали и сорок, и семьдесят часов подряд, с маленькими перерывами для еды или разминки, а потом для восстановления сил им было достаточно десятичасового сна. Те же, кто работал «нормальных» шестнадцать-двадцать часов, обычно спали не более семи. И никаких признаков хронического утомления. Когда Ларри, жившего на астероиде, а значит, во власти нового ритма, спросил залетный корреспондент, не желает ли доктор вернуться к доброй старой двадцатичетырехчасовке, доктор ограничился одной ворчливой фразой: «Тогда я ни черта не успевал!» Он и вправду был счастлив, неугомонный толстяк. Но так недолго…
В начале второго месяца испытаний, когда иностранные жители Байконурского пансионата начали потихоньку разъезжаться восвояси, Митчелл появился на телеэкране с выражением несправедливо обиженного карапуза. Рассказ Ларри был мрачен.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
