Вот только меня никто и не думает пропускать, так что мне достается множество толчков локтями в ребра.
К этому времени вокруг уже чернее черного, и света только и есть что от двух костров, один из которых горит мощно, яростно, а другой, маленький, плюется искрами. Я уже и не понимаю, где мне следует находиться.
— Кэт Конноли! — произносит кто-то не слишком любезно.
Обернувшись, я вижу только глаза, которые смотрят куда-то в сторону, и сдвинутые к переносице брови. Очень странное зрелище и очень странно то, что говорят не со мной, а обо мне.
Чья-то рука хватается за мою руку, я разворачиваюсь в другую сторону, шипя и злясь, но обнаруживаю рядом Элизабет, сестру Дори-Мод. У нее светлые волосы, даже в этом тусклом свете, и на ней платье красное, как машина отца Мунихэма. Лице у нее очень кислое. А губы тоже красные, как машина отца Мунихэма. Я немало удивлена, увидев ее здесь; я вообще ни разу ее не видела за пределами палатки «Фатом и сыновья», и, наверное, мне казалось, будто она может растаять или рассыпаться, если выберется в реальный мир. У каждой из сестер была собственная реальность: у Дори-Мод она была самой пространной, потому что включала в себя весь остров, Элизабет обитала в доме и в ларьке, а мир Энни был самым маленьким, он состоял только из второго этажа лавки «Фатом и сыновья».
— Ты потерялась? Дори-Мод говорила, что ты не заблудишься, но я-то знала, что именно так и случится!
На лице Элизабет написано откровенное презрение.
— Потеряться — это не знать, куда идти, — огрызаюсь я. — А я просто никогда раньше не была на параде.
— Нечего кусаться, — говорит Элизабет. — В эту сторону. Финн, мальчик мой, ты что, мошек ловишь? Закрой рот и не отставай!
Ее пальцы впиваются в мое предплечье, когда она ведет меня вверх, вверх, вверх по утесу, что навис над песчаным берегом, где происходят бега. Финн топает за нами, неуверенный, как щенок.
— А где Дори? — спрашиваю я.
— Играет, — фыркает Элизабет, — Само собой. А мне приходится работать.
Я не совсем понимаю, почему она считает работой то, что провожает меня на утес, но все равно я ей благодарна. Я также не могу представить Дори-Мод, делающую ставки на лошадей. То есть не представляю, насколько она могла быть этим увлечена, чтобы заслужить это «само собой», брошенное Элизабет. Я изо всех сил стараюсь вообразить Дори-Мод в лавке мясника, делающей ставку, но вижу ее только в «Черноглазой красотке», не более того. И в моем воображении она чувствует себя там гораздо лучше, чем я, и спокойно подходит к стойке, как мужчина.
Элизабет прикрикивает на меня, чтобы я наконец очнулась, и уверенно тащит сквозь толпу к вершине утеса. Лишь через несколько долгих минут она останавливается и уточняет направление. Но я уже вижу: мы попали туда, куда надо. Потому что замечаю в бурлящей толпе неподвижную фигуру: это Шон Кендрик. Он в темной одежде, лицо у него мрачное, и он смотрит куда-то в ночь, в сторону моря, явно чего-то ожидая.
— Пришли, — говорю я.
— Нет, — возражает Элизабет, проследив за моим взглядом. — Тебе не сюда нужно. Думаю, бега и без того достаточно опасны. В эту сторону.
Шон поворачивает голову как раз в тот момент, когда Элизабет дергает меня в противоположную сторону, и наши взгляды встречаются. В его глазах я вижу что-то пронзительное и беззащитное, но тут же вынуждена посмотреть себе под ноги, чтобы не упасть.
Финн болтается рядом со мной, спрятав руки в карманы от холода. Он меланхолически посматривает на Элизабет.
Я чуть поворачиваю голову и шепчу ему:
— Можно подумать, гонки уже начались и Элизабет хочет всех обогнать.
Финн улыбается одними глазами. А потом Элизабет резко останавливается.
— Вот, — говорит она. — Здесь.
Мы подошли к третьему костру, перед которым лежит огромный плоский камень, обрызганный и исполосованный чем-то коричневым. Я не сразу понимаю, что именно нижу. Это старая-престарая кровь, она покрывает здесь все камни. Лицо Финна мучительно кривится. Вокруг камня бродит множество людей, они ждут точно так же, как Шон, и теперь я узнаю кое-кого из наездников: доктора Халзала, Томми Фалька, Мэтта Малверна… Еще здесь Ян Прайвит. Некоторые переговариваются между собой и смеются — они здесь не в первый раз, и им уже все знакомо. Мне вдруг становится не по себе.
— Откуда эта кровь? — шепотом спрашиваю я у Элизабет.
— Ох уж мне эти сопляки… — отвечает она.
Тут Элизабет замечает, что на нее смотрит Ян Прайвит, и скалит зубы. Правда, у меня и мысли нет о том, что она пыталась изобразить улыбку.
Схватив меня за плечи, Элизабет заслоняется мной, как щитом.
— Это наездники. Ты тоже пойдешь туда и прольешь кровь, показывая этим, что участвуешь в бегах.
Я смотрю на скалу. Крови здесь столько, что наездники не могли бы пролить ее даже за много лет.
На камень взбирается какой-то мужчина. Я узнаю в нем Фрэнка Итона, давнего знакомца моего отца. На Итоне один из тех странных традиционных шарфов, которые так любят покупать туристы, — он перекинут через плечо и заколот на бедре и выглядит невероятно глупо в сочетании с вельветовыми штанами. Традиционные костюмы у меня почему-то ассоциируются с запахом пота, и Итон выглядит так, что вряд ли мои впечатления изменятся. Держа в руках маленькую чашку, он кричит, обращаясь к толпе, теперь немного притихшей:
— Мне выпало говорить за того человека, который не будет скакать.
Итон наклоняет чашку, и кровь выплескивается на камень у его ног. Итон не отступает назад, и потому капли крови попадают ему на штаны. Не думаю, что его это сильно заботит.
— Наездник без имени, — говорит Итон. — Лошадь без клички. Его кровь.
— Овечья это кровь, — бормочет Элизабет. — Или, может быть, лошадиная. Не помню.
— Что за варварство! — Я ошеломлена и напугана.
У Финна такой вид, словно его вот-вот вырвет.
Элизабет передергивает плечом. Ян Прайвит видит это.
— Пятьдесят лет назад здесь убили некоего человека, точно так же, как каждый год до того. Человека, который не будет скакать.
— Зачем? Почему? — резко спрашиваю я.
Элизабет говорит скучающим голосом; наверное, ее ответ вполне соответствует истине, только ей совсем не хочется эту истину знать.
— Потому что мужчинам нравится убивать. Хорошо, что это прекратилось. Тебе лучше держаться подальше от мужчин.
— Потому что, — перебивает ее голос, который я мгновенно узнаю, — если ты напоишь остров кровью до начала бегов, он, может быть, не заберет так много крови во время состязаний.
Элизабет с мрачным видом оборачивается к Пег Грэттон. Я смотрю на Пег, моргая: ее трудно узнать в необычном, сложном головном уборе. Он похож на одну из тех пугливых птиц, смешно названных топориками, которых можно иногда увидеть на островах: большой остроконечный козырек изображает клюв, веревочные желтые косы, отходящие от него вверх над ушами, похожи на длинные рога. Я пытаюсь рассмотреть светлые волосы Пег, но они надежно скрыты под тканью странной шляпы.
