Конкуренция, ревность — в актерской среде дело обыденное, привычное и естественное.
Вначале и речи не было о том, что Высоцкий будет играть Галилея. Все были уверены: только Губенко. А Высоцкий и сам не думал о Галилее. Даже публично обозначил это мимоходом. Журнал «Театр» проводил заочную конференцию актеров. На вопрос «Нужна ли нам тренировка?» Высоцкий простодушно ответил: «Мне это необходимо, так как боюсь, что для роли уличного певца в «Жизни Пшилея» может не хватить умения владеть своим телом...» На большее он не претендовал, покорно соглашаясь с мнением жены, что Любимову он нужен, прежде всего, как исполнитель брехтовских зонгов.
Свои амбиции были у новобранца Таганки Калягина. «Коля Губенко ушел, — рассказывал он, — я был назначен на главную роль и, как молодой актер, конечно, хотел проявиться...»
Но на время галилеевы проблемы отошли на второй план. Осенью развернулись решающие бои за «Павших». Все верили в слова Бориса Слуцкого, который предлагал: «Давайте выпьем, мертвые, во здравие живых!»
Любимов без устали ходил по инстанциям, актеры репетировали до седьмого пота. Высоцкому, кроме Михаила Кульчицкого, Чаплина, Гитлера, Юрий Петрович неожиданно поручил роль Семена Гудзенко. Очень важная роль, финальный аккорд.
Он аж взъерошился от этого назначения, вспоминал Смехов. Это мечта — играть такого поэта. Тут и самолюбие актерское, и просто отличная роль. И Володя попросил помочь: «Я прочел стихи ему... Он слушал, как ученик Я подумал, что он запомнит музыкальную линию и потом воспроизведет. Вечером он мне прочел этот кусок с экономией сил. Любимов присутствовал при мини-репетиции, что-то ему сказал по поводу перспективы роли, Володя ему кивал, но он уже был беременен этим образом, уже у него что- то крутилось... И вдруг я увидел совершенно новое лицо. Как конь, который навострился на далекое расстояние, он вышел — сама пружина, держась за автомат, в плащ-накидке, с каской... Хоть бы что-нибудь из того, что я утром так бережно ему втолковывал, а он кивал и повторял, — куда все это девалось? Все по-новому! И даже некоторые слова заменил — это уже было право поэта. У Гудзенко: «У каждого поэта есть провинция, она ему ошибки и грехи, как мелкие обиды и провинности, прощает за правдивые стихи...», а Володя читал: «..лее мелкие обиды и провинности, прощает за хорошие стихи». Это был поток параллельного авторства, соавторства. И доверие Любимова...
Что касается «инстанций», то знающие люди посоветовали подключить Юрия Владимировича Андропова. Много позже Любимов рассказывал об этой истории западным журналистам: «Когда мне закрыли спектакль «Павшие и живые», то друзья устроили мне встречу с ним. Он был секретарем ЦК Он начал ее с того, что сказал «Благодарю вас как отец». Я не понял, говорю: «За что?» — «За то, что вы не приняли моих детей в театр». — «Да, — говорю, — они очень хотели в артисты и пришли ко мне... Я сказал им, что все хотят в театр, но сперва нужно окончить институт. Они вернулись в слезах «Жестокий дядя отказал и долго читал нам мораль». И за это Андропов меня зауважал... Когда я с ним разговаривал, он произвел на меня впечатление человека умного. Он сразу мне сказал: «Давайте решим небольшую проблему, всех проблем все равно не решить». Я говорю: «Конечно-конечно, самую маленькую. Вот если бы вы помогли, чтобы пошел спектакль «Павшие и живые». Это же о погибших на войне, в их память. А тут подняли такое... Дошли до того, что предложили заменить поэта Кульчицкого поэтом Михаилом Светловым...»
Потом как-то в театр пожаловал Микоян, который был в ту пору председателем Президиума Верховного Совета СССР, смотрел «10 дней». После спектакля Анастас Иванович для приличия поинтересовался у главного режиссера, как дела, как живется, какие сложности. А тот возьми и пожалуйся.
— Да вот, закрыли «Павших и живых».
— А почему?
— Говорят, состав не тот...
— ?
Юрий Петрович и ему рассказал обо всех злоключениях
— А вы спросите их, разве решения XX и XXII съездов партии отменены?
— Я, конечно, могу спросить, — нашелся Любимов. — Но не лучше ли вам, как президенту, спросить их о выполнении этих решений?..
Кто именно из вождей помог, не в этом суть. Главное — 4 ноября спектакль получил право на жизнь, а Высоцкий — право выйти на сцену и сказать от имени Гудзенко
Нас не нужно жалеть,Ведь и мы никого б не жалели..
Даже пожилой генерал пожарной службы, грозивший самолично затоптать вечный огонь на сцене «во имя пожарной безопасно- ста», посмотрел спектакль, встал вместе со всем залом и шепнул режиссеру: «Пусть себе идет, я беру огонь на себя». Помолчал, потом спросил: «Есть у тебя коньяк? Пойдем, помянем».
Время от времени в Белоруссию на съемки «Детства» наведывалась Люся. Как-то даже с детьми. Ребята из киногруппы, узнав, что Высоцкий, оказывается, еще и отец семейства, изгалялись: «Что у вас, света не было?»
А однажды Люся появилась в гостинице «Минск», переполненная свежими светскими новостями, и с порога торжественно сказала мужу:
— В Москву приезжает Лем!
— Серьезно?
— Ариадна Григорьевна сказала, так что сведения точные. И еще, самое главное: кому-то из начальников в нашем Союзе писателей Лем сказал, что в Москве он должен обязательно увидеть трех человек братьев Стругацких и Высоцкого.
— Меня-то он откуда знает?
— От Громовой.
В первой половине 60-х годов Ариадна Григорьевна Громова уверенно входила в первую пятерку лучших советских фантастов. Страстная поклонница песен Высоцкого, она владела самой полной на то время коллекцией его «магнитиздата», но, в отличие от многих других собирателей, охотно делилась своими запасами с другими. Ее шикарный четырехдорожечный магнитофон «Комета» постоянно находился в раскаленном состоянии — записи-перезаписи длились круглосуточно. Громова, видимо, снабдила записями Высоцкого и своего польского собрата.
Но вечеринка у Громовой, устроенная в честь Станислава Лема, не слишком удалась. Отчасти по вине Высоцкого. Он сразу предупредил: «Петь я не буду. И пить не буду», чем весьма смутил хозяйку. Когда она обиженно спросила: «Ну что же мы так ничего и не послушаем?» — он ответил: «Михаил Григорьевич Львовский принес записи Окуджавы — вот это я с удовольствием!..»
Громова включила «Комету», зазвучали песни Булата, все разговоры стихли, стали кулуарными. «Высоцкий очень хорошо слушал, — видела хозяйка и ее гости. — Он сел совсем близко к магнитофону, подставил руку под подбородок и слушал очень цепко, как собака, которая сделала стойку на дичь...»
А польский фантаст, послушав немного, повел светскую беседу с очаровательной женой Высоцкого.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
