жать им руки, когда они рассказывали, что изучают перевод. Они не раз упоминали о том, что у них есть доступ в общую комнату старшекурсников, которая была очень красивой и недоступной для других студентов, хотя, по правде говоря, они редко проводили там много времени, поскольку трудно было вести обычный разговор, когда в углу храпел древний морщинистый дон.
Теперь Виктория и Летти, понимая, что присутствие женщин в Оксфорде — это скорее открытый секрет, чем откровенное табу, начали потихоньку отращивать волосы. Однажды Летти даже появилась в зале на ужине в юбке вместо брюк. Мальчики из Универа перешептывались и показывали пальцами, но персонал ничего не сказал, и ей подали три блюда и вино без происшествий.
Но были и значительные причины, по которым они не принадлежали себе. Никто не стал бы обслуживать Рами ни в одном из их любимых пабов, если бы он пришел первым. Летти и Виктории нельзя было брать книги из библиотеки без присутствия студента мужского пола, который мог бы за них поручиться. Владельцы магазинов принимали Викторию за горничную Летти или Робина. Портье регулярно просили всех четверых не наступать на зелень, так как это запрещено, в то время как другие мальчики топтали так называемую нежную траву вокруг них.
Более того, им всем потребовалось несколько месяцев, чтобы научиться говорить как оксфордцы. Оксфордский английский отличался от лондонского и был разработан в основном благодаря склонности студентов к искажению и сокращению практически всего. Magdalene произносилось как maudlin; по тому же принципу St Aldate's стал St Old's. Magna Vacatio превратилась в Long Vacation, а Long Vacation — в Long. New College стал New; St Edmund's стал Teddy. Прошло несколько месяцев, прежде чем Робин привык произносить «Унив», когда имел в виду «Университетский колледж». Посиделки — это вечеринка с большим количеством гостей; «пидж» — сокращение от «пиджинхолл», что, в свою очередь, означало один из деревянных ящиков, где сортировалась их почта.
Владение языком также подразумевало целый ряд социальных правил и негласных условностей, которые, как боялся Робин, он никогда не сможет понять до конца. Никто из них не мог понять, например, этикет визитных карточек, или как вообще можно вклиниться в социальную экосистему колледжа, или как работает множество разных, но пересекающихся уровней этой экосистемы.* До них постоянно доходили слухи о диких вечеринках, ночах в пабе, выходящих из-под контроля, собраниях тайных обществ и чаепитиях, на которых такой-то и такой-то был ужасно груб со своим наставником или такой-то и такой-то оскорблял чью-то сестру, но они никогда не были свидетелями этих событий лично.
— Почему нас не приглашают на винные вечеринки? — спросил Рами. — Мы восхитительны.
— Ты не пьешь вино, — заметила Виктория.
— Ну, я бы хотел оценить атмосферу...
— Это потому, что ты сам не устраиваешь винных вечеринок, — сказала Летти. — Это экономика, основанная на принципе «отдай и возьми». Кто-нибудь из вас когда-нибудь передавал визитную карточку?
— Не думаю, что я когда-нибудь видел визитную карточку, — сказал Робин. — Есть ли в этом какое-то искусство?
— О, это довольно просто, — сказал Рами. — За Пенденниса, эсквайра, адское чудовище, я дам тебе сегодня выпить. Чтоб ты сдох, твой враг, Мирза. Да?
— Очень вежливо. — Летти фыркнула. — Неудивительно, что вы не королевская семья колледжа.
Они определенно не были королевскими особами колледжа. Даже белые баблеры, которые учились на курс старше их, не были королевскими особами колледжа, потому что Вавилон держал их всех слишком занятыми курсовой работой, чтобы наслаждаться общественной жизнью. Этот ярлык мог описать только второй курс Универа по имени Элтон Пенденнис и его друзей. Все они были джентльменами-коммонерами, что означало, что они платили большие взносы в университет, чтобы избежать вступительных экзаменов и пользоваться привилегиями стипендиатов колледжа. Они сидели за высоким столом в холле, жили в квартирах гораздо лучше, чем общежития на Мэгпи-лейн, и играли в снукер в общей комнате старших, когда им вздумается. По выходным они наслаждались охотой, теннисом и бильярдом, а каждый месяц отправлялись на автобусе в Лондон на званые ужины и балы. Они никогда не делали покупок на Хай-стрит; все новинки моды, сигары и аксессуары привозились прямо из Лондона в их апартаменты продавцами, которые даже не утруждали себя называнием цен.
Летти, выросшая в окружении таких мальчишек, как Пенденнис, сделала его и его друзей объектом постоянного потока язвительных замечаний. «Богатые мальчики учатся на деньги своего отца. Держу пари, они никогда в жизни не открывали учебник». «Я не знаю, почему Элтон считает себя таким красивым. Губы у него девчачьи, ему не следует так дуться. Эти двубортные фиолетовые пиджаки выглядят нелепо. И я не знаю, почему он продолжает говорить всем, что у него есть взаимопонимание с Кларой Лилли. Я знаю Клару, и она обручена со старшим мальчиком Вулкоттов...».
И все же Робин не мог не завидовать этим мальчикам — тем, кто родился в этом мире и произносил его коды как носители языка. Когда он увидел Элтона Пенденниса и его компанию, прогуливающихся и смеющихся по зелени, он не мог не представить, хотя бы на мгновение, каково это — быть частью этого круга. Ему нужна была жизнь Пенденниса, не столько ради материальных удовольствий — вина, сигар, одежды, ужинов, — сколько ради того, что она собой представляла: уверенности в том, что в Англии ему всегда будут рады. Если бы он только мог достичь беглости речи Пенденниса или хотя бы подражать ей, то он тоже вписался бы в гобелен этой идиллической жизни в университетском городке. И он больше не будет иностранцем, на каждом шагу сомневающимся в своем произношении, а станет местным жителем, чья принадлежность не может быть поставлена под сомнение или отменена.
Для Робина было большим потрясением, когда однажды вечером он обнаружил в своем кармане открытку из тисненой канцелярской бумаги. Она гласила:
Робин Свифт!
Буду признателен за удовольствие выпить в вашей компании в следующую пятницу — в семь часов, если вы хотите быть там к началу или в любое разумное время после этого, мы не привередливы.
Письмо было подписано очень впечатляющим каллиграфическим почерком, на расшифровку которого у Робин ушло мгновение: «Элтон Пенденнис».
— Мне кажется, ты делаешь из мухи слона, — сказал Рами, когда Робин показал им карточку. — Только не говори мне, что ты действительно пойдешь.
— Я не хочу быть грубым, — слабо ответил Робин.
— Кому какое дело, что Пенденнис считает
