Читаем без скачивания Empire V - Виктор Пелевин

В эту зону ее опыта я тоже не заглянул.

— Локи? - удивился я. - А что он тебе преподавал?

— Искусство боя и любви. Как и тебе.

— Но ведь он… Он же мужчина.

— Когда были занятия по искусству любви, он приходил в женском платье.

Я попробовал представить себе Локи в женском платье и не смог.

— Странно, - сказал я. - Меня он, наоборот, учил, что вампир не должен кусать женщину, к которой он… Ну, испытывает интерес. Чтобы не потерять этого интереса.

Гера поправила волосы.

— Ну как, - спросила она, - не потерял?

— Нет, - ответил я. - Я практически ничего и не видел. Можешь считать, я про тебя по-прежнему ничего не знаю. Просто хотелось, чтобы мы были квиты.

Когда ты меня укусила у музея…

— Ну хватит, - сказала Гера. - Замнем.

— Хорошо. Вот только я одного не понял. Я почему-то не вижу, что у тебя случилось с Иштар. Как так может быть?

— У нее такая власть. То, что происходит между Иштар и тем, кого она кусает, скрыто от всех остальных. Я тоже не могу узнать, о чем ты с ней говорил. Даже Энлиль с Мардуком не могут.

— Мне кажется, что ты напугана. И расстроена.

Гера помрачнела.

— Я ведь уже попросила, не надо об этом. Может, я позже скажу.

— Ладно, - сказал я. - Давай поговорим о чем-нибудь жизнеутверждающем.

Как Локи выглядит в женском платье?

— Замечательно, - ответила Гера. - Он даже сиськи надевал искусственные. По-моему, ему это очень нравилось.

— А что вы проходили в курсе любви?

— Локи рассказывал про статистику.

— Какую еще статистику?

— Тебе правда интересно?

Я кивнул.

— Он говорил так, - Гера провела ладонью по волосам и нахмурилась, - сейчас вспомню… "Отношение среднестатистического мужчины к женщине характеризуется крайней низостью и запредельным цинизмом… Опросы показывают, что, с точки зрения мужской половой морали, существует две категории женщин. "Сукой" называется женщина, которая отказывает мужчине в половом акте. "Блядью" называется женщина, которая соглашается на него.

Мужское отношение к женщине не только цинично, но и крайне иррационально. По господствующему среди мужчин мнению - так считает семьдесят четыре процента опрошенных - большинство молодых женщин попадает в обе категории одновременно, хоть это и невозможно по принципам элементарной логики…" - А какой делался вывод? - спросил я.

— Такой, что с мужчиной надо быть предельно безжалостной. Поскольку ничего другого он не заслуживает.

— А надувная женщина у вас тоже была?

Гера изумленно посмотрела на меня.

— Что-что?

— В смысле, надувной мужик? - внес я коррекцию.

— Нет, - сказала она. - А у вас была надувная женщина?

Я промычал что-то неразборчивое.

— А что вы с ней делали?

Я махнул рукой.

— Красивая хоть?

— Давай сменим тему? - не выдержал я.

Гера пожала плечами.

— Давай. Ты же сам начал.

Мы надолго замолчали.

— Какой-то у нас странный разговор, - сказала Гера грустно. - Все время приходится менять тему, о чем бы мы ни заговорили.

— Мы же вампиры, - ответил я. - Так, наверно, и должно быть.

В этот момент принесли уху.

Ритуал занял несколько минут. Официанты установили на стол вычурную супницу, сменили нетронутые приборы, расставили тарелки, вынули из дымящихся недр сосуда ярко раскрашенную фарфоровую фигурку с румянцем на щеках - я подумал, что это и есть МБХ, но из надписи на груди стало ясно, что это Хиллари Клинтон. Официант торжественно поднес ее нам по очереди на полотенце (примерно с таким видом, как дают клиенту понюхать пробку от дорогого вина) и так же торжественно вернул в супницу. Хиллари пахла рыбой. Видимо, во всем этом был тонкий смысл, но от меня он укрылся.

Когда официанты вышли из кабинета, мы так и остались сидеть на полу.

— Есть будешь? - спросила Гера.

Я отрицательно помотал головой.

— Почему? - спросила она.

— Из-за часов.

— Каких часов?

— Патек Филип, - ответил я. - Долго объяснять. И потом, какое отношение Хиллари Клинтон имеет к евроухе? Она же американка. Это они, по-моему, переборщили.

— А такое сейчас везде в дорогих местах, - сказала Гера. - Какая-то эпидемия. И в "Подъеме Опущенца", и в "IBAN Tsarevitch". В "Марии-Антуанетте" на Тверском был?

— Нет.

— Гильотина у входа. А по залу ходит маркиз де Сад. Предлагает десерты.

В "Эхнатоне" был?

— Тоже нет, - ответил я, чувствуя себя каким-то деревенским Ванькой.

— Там вообще на полном серьезе говорят, что первыми в Москве ввели единобожие. А хозяин почему-то одет Озирисом. Или правильно сказать - раздет Озирисом.

— Озирисом? - переспросил я.

— Да. Хотя не очень понятно, какая связь. Зато четвертого ноября, в День Ивана Сусанина, он у них пять раз воскресал под Глинку. Специально кипарисы завезли и плакальщиц.

— Все национальную идею ищут, - сказал я.

— Ага, - согласилась Гера. - Мучительно нащупывают, и каждый раз в последний момент соскакивает. Больше всего, конечно, поражает эта эклектика.

— А чего поражаться, - сказал я. - Черная жидкость все дороже, вот культура и крепчает. Скажи, а этот Озирис, про которого ты говоришь, случайно не вампир?

— Конечно нет. Это не имя, а просто ролевая функция. Вампир не стал бы держать ресторан.

— А вампира по имени Озирис ты не знаешь?

Гера отрицательно покачала головой.

— Кто это?

Секунду я колебался, говорить или нет - и решил сказать.

— Мне его Иштар велела найти. Когда увидела, что меня интересуют вещи, про которые она ничего не знает.

— Например?

— Например, откуда мир взялся. Или что после смерти будет.

— Тебе правда это интересно? - спросила Гера.

— А тебе нет?

— Нет, - сказала Гера. - Это обычные тупые мужские вопросы. Стандартные фаллические проекции беспокойного и неразвитого ума. Что после смерти будет, я узнаю, когда умру. Зачем мне сейчас про это думать?

— Тоже верно, - согласился я миролюбиво. - Но раз уж сама Иштар Борисовна сказала, надо его найти.

— Спроси Энлиля.

— Озирис его брат, и они в ссоре. Энлиля спрашивать нельзя.

— Хорошо, - сказала Гера, - я узнаю. Если твой Озирис скажет что-нибудь интересное, расскажешь.

— Договорились.

Встав с места, я стал расхаживать по комнате - словно чтобы размять ноги. На самом деле они не затекли, просто я решил подобраться к Гере поближе и старался, чтобы мой маневр выглядел естественно.

Надо признаться, что эти как бы естественные перемещения по комнате перед активной фазой соблазнения всегда давались мне с усилием, которое почти обесценивало все последующее. В эти минуты я вел себя как сексуально озабоченный идиот (которым я, собственно говоря, и был). Но в этот раз я точно знал, что чувствует Гера, и собирался в полной мере воспользоваться подарком судьбы.

Дойдя в очередной раз до окна, я пошел назад к двери, на полпути остановился, повернул под углом девяносто градусов, сделал два чугунных шага в сторону Геры и сел с ней рядом.

— Ты чего? - спросила она.

— Это, - сказал я, - как в анекдоте. Сидит вампир на рельсе, подходит другой вампир и говорит - подвинься.

— А, - сказала Гера и чуть покраснела. - Верно, сидим на рельсах.

Она подтянула к себе еще одну подушку-рельс и поставила ее между нами.

Я понял, что пространственный маневр получился у меня неизящным. Надо было опять заводить разговор.

— Гера, - сказал я, - я знаешь что спросить хотел?

— Что? - спросила она, не поворачивая лица.

— Про язык. Ты его сейчас чувствуешь?

— В каком смысле?

— Ну, раньше, в первые месяц-полтора, я его все время чувствовал. Не только физически, а еще и всем… Мозгом, что ли. Или, извиняюсь за выражение, душой. А сейчас уже нет. Прошло. Вообще никаких ощущений не осталось. Я теперь такой же, как раньше.

— Это только кажется, - сказала Гера. - Мы не такие, как раньше. Просто наша память изменилась вместе с нами, и теперь нам кажется, что мы были такими всегда.

— Как такое может быть? - спросил я.

— Иегова же объяснял, - сказала она. - Мы помним не то, что было на самом деле. Память - это набор химических соединений. С ними могут происходить любые изменения, которые позволяют законы химии. Наешься кислоты - память тоже окислится, и так далее. А язык серьезно меняет нашу внутреннюю химию.

— Это как-то страшновато звучит, - сказал я.

— А чего бояться. Язык плохого нам не сделает. Он вообще минималист.

Это сначала, когда он в новую нору перелазит, он обустраивается, притирается, и так далее. Вот тогда колбасит. А потом привыкаем. Его ведь ничего не волнует, он спит все время, как медведь в берлоге. Он бессмертный, понимаешь? Просыпается только баблос хавать.

— А во время дегустации?

— Для этого ему не надо просыпаться. Что с нами происходит изо дня в день, ему вообще не интересно. Наша жизнь для него как сон. Он его, может быть, не всегда и замечает.