— Но что может случиться? Почему ты так говоришь, Иван? Ты задумал уйти из отряда? Но ведь это безумие! Ты пропадешь один!
— Довольно, Ветушка. Ни о чем пока не спрашивай. Может, еще ничего и не будет. Я ведь только так, на всякий случай говорю. Вдруг потом все завертится так быстро, что и договориться не успеем. Но главное — ты верь мне, верь и всегда помни, что я честный человек и что люблю я тебя по-настоящему. Не забудь же, каждую среду в шесть вечера на той вон вершине горы, где высокое дерево. Должно быть, это дуб. Придешь, если понадобится?
— Приду, Иван!
— Придешь, даже если обо мне будут говорить плохо?
— Приду. Я верю тебе!
— Спасибо, Ветушка, спасибо, моя умница!
— Но, Иван…
— Молчи, молчи! Больше об этом ни слова! Ивета прижалась к плечу Кожина и затихла. Она не представляла себе, чего, собственно, опасался Иван, почему он говорил о разлуке с ней и о каком-то лишении свободы, но в сердце ее поселилась новая тревога — тревога и страх за этого смелого русского парня, который, она чувствовала, навсегда вошел в ее жизнь.
Прошло несколько дней. В поведении Кожина не было заметно никаких перемен.
Казалось, он примирился со своей участью и не помышлял больше ни о какой самостоятельной борьбе. Локтев это приписывал его дисциплинированности и исполнительности, а Ивета решила, что непонятная опасность, о которой говорил Кожин, миновала.
Однажды пополудни майор вызвал сержанта и сказал ему, что получен приказ о его переброске в Москву.
— Приготовься, Иван, чтобы потом не возиться. Самолет может быть со дня на день.
— Есть приготовиться, товарищ майор! — с какой-то отчаянной лихостью козырнул Кожин.
В тот же вечер, едва дождавшись, когда на окрестные леса опустятся ранние осенние сумерки, сержант Кожин оделся потеплее, прошел за утес и, убедившись, что за ним никто не наблюдает, прыгнул с обрыва и поплыл вверх, к темному пасмурному небу.
Он улетел из партизанского лагеря, ни с кем не простившись и прихватив с собой лишь свое личное оружие — пистолет.
19
Погода не благоприятствовала Кожину. Моросил ледяной мелкий дождь, и дул пронизывающий северный ветер. Но Кожин не замечал их.
Он стремительно мчался над черными лесами по направлению к К-ову. Лицо его, иссеченное встречными брызгами, замерзло и было мокро, словно от обильных слез.
Но он не закрывал лица и не вытирал холодную влагу. Ему было тоскливо и горько.
Он понимал, что совершает роковой шаг, исправить который никогда и ничем не сможет. Чтобы заглушить тоску, ему нужны были активность, динамичность, смелые, рискованные действия.
Полет продолжался недолго.
Примчавшись в К-ов, стремительно, словно бесшумный снаряд, Кожин сделал над городом несколько кругов, чтобы погасить скорость. Затем осторожно спустился к школе, которую занимал фашистский гарнизон. Ни часовые, ни кто-либо из прохожих не заметили, как откуда-то сверху, из ночной тьмы, вынырнул человек и припал к одному из окон.
Капитан Фогель стоял в своей комнате перед зеркалом и брился. Он готовился идти на свидание. Вдруг окно его комнаты с треском распахнулось, а бумажное затемнение отлетело в сторону.
«Неужели ветер?» — подумал Фогель и повернул к окну свою намыленную физиономию.
Но это был не ветер. Это было что-то из области кошмарных снов и галлюцинаций.
Из распахнутого окна в комнату прыгнул худощавый парень в ватной куртке, перетянутой ремнями. На летном шлеме его алела звездочка. Советский парашютист?
Откуда?! Пришелец был страшен. Его холодные серые глаза, полные ярости и беспощадной жестокости, мгновенно парализовали Фогеля. Капитан не смог даже крикнуть, позвать на помощь. Кошмарный гость из тьмы, заметно хромая, приблизился к нему вплотную и три раза подряд выстрелил из пистолета. Капитан замертво свалился на пол, обливаясь кровью.
— Это тебе за Коринту, гад! — процедил сквозь зубы Кожин и, прыгнув к двери, повернул в ней ключ.
Он сделал это вовремя. В коридоре послышались крики и топот. Подбежав к столу, Кожин на первом попавшемся листке бумаги написал: «Это сделал Ночной Орел».
В комнату уже ломились, когда он выключил свет и метнулся за окно. Но улетать он еще не собирался. Подождав, пока немцы вышибут дверь и ворвутся в комнату, он открыл по ним беглый огонь из пистолета и прекратил его лишь тогда, когда кончилась вся обойма. После этого он взмыл кверху, облетел крышу и с другой стороны здания вертикально пошел в небо.
Это внезапное дерзкое нападение причинило к-овскому гарнизону немалый урон.
Кроме капитана Фогеля, были убиты еще один офицер, ефрейтор и двое солдат.
Несколько солдат были ранены.
В поисках таинственного террориста, называющего себя Ночным Орлом, немцы обшарили чердак, крышу и все закоулки школьного здания. Но их старания не принесли никаких результатов. Неизвестно откуда появившись, загадочный Ночной Орел исчез столь же таинственно и бесследно.
Но сделанное не утолило терзавшую Кожина тоску. Он лишь еще сильнее и глубже почувствовал свою исключительность и свое одиночество. Чтобы тоска не задушила его, он должен был действовать, действовать и действовать.
Набрав высоту в три тысячи метров, он ринулся вниз и помчался обратно в Б.
Снова в лицо ему хлестали холодные брызги дождя, снова под ним простирались черные леса без единого огонька.
Наконец внизу появились смутные очертания улиц районного города. Пора было гасить скорость. Сделав широкий круг, Кожин устремился к высокой круглой башне, господствовавшей над всеми городскими строениями.
Оседлав верхушку мокрой черепичной крыши, Кожин передохнул, чутко прислушиваясь.
Кругом царила глубокая тишина. Казалось, страшная гестаповская тюрьма спит безмятежным сном. Но Кожин знал, что это впечатление обманчиво, что в камерах за толстыми стенами страдают узники, а в глубоких подвалах фашистские палачи, несмотря на ночное время, совершают свое кровавое дело.
Эх, знать бы, в какой камере они прячут доктора Коринту! Он сумел бы к нему прорваться через фашистские трупы и вывести его на волю!.. Но искать по всей тюрьме невозможно — и Коринте не поможешь, и сам пропадешь. Но ничего. Пока он покажет фашистам, что Ночной Орел не бросает слов на ветер.
Насухо вытерев лицо и руки носовым платком, Кожин перезарядил пистолет и, бесшумно снявшись с крыши, опустился к знакомому узкому окну. Найдя едва заметный просвет в затемнении, прильнул к нему глазом. Ему удалось увидеть стол, заваленный бумагами, спинку кресла и черный рукав эсэсовского мундира. Тишина свидетельствовала о том, что гестаповец в кабинете один.
