— Бог свидетель, я в этом неповинна! — воскликнула она, сразу выдавая себя. — Всему виною ваш распутный отец, это он…
— Это он навлек позор на нашу семью, — сказал мистер Эсмонд. — Я все это знаю. Я никого не хочу тревожить. Те, кто сейчас носят титул, — мои благодетели, нежно мною любимые и никогда не думавшие причинить мне зло. Покойный лорд, мой дорогой покровитель, узнал истину лишь за несколько месяцев до своей смерти, когда патер Холт открыл ему ее.
— Негодяй! Он нарушил тайну исповеди! Он нарушил тайну исповеди! вскричала вдовствующая виконтесса.
— Это неверно. Он знал об этом и помимо исповеди, — отвечал мистер Эсмонд. — Мой отец, будучи ранен на войне, обо всем рассказал священнику-французу, скрывавшемуся после битвы, и еще другому священнику, в доме которого он умер. Этот джентльмен не помышлял о том, чтобы разгласить тайну, покуда не встретился в Сент-Омере с патером Холтом. Последний же молчал о ней, имея в виду собственные цели, а кроме того, желая прежде удостовериться, жива ли моя бедная мать. Она умерла много лет назад; так сказал мне в свой смертный час мой бедный покровитель; и я не сомневаюсь в истине его слов. Не знаю даже, мог ли бы я доказать законность брака. Но если бы и мог, я не стал бы этого делать. Я не намерен обесславить наше имя и сделать несчастными тех, кого люблю по-прежнему, как бы жестоко они со мной ни обошлись! Верьте мне, сударыня, сын не усугубит зла, которое вам причинил отец. Оставайтесь его вдовою и не отказывайте мне в своем расположении. Вот все, о чем я прошу вас; и больше никогда не будем касаться этого предмета.
— Mais vous etes un noble jeune homme! [37] — воскликнула миледи, переходя, как всегда в минуты волнения, на французский язык.
— Noblesse oblige [38], - ответил мистер Эсмонд, отвешивая ей низкий поклон. — Еще живы те, кому за их любовь и ласку я не раз охотно обещал отдать жизнь свою. Неужели же мне теперь сделаться им врагом и затеять с ними тяжбу из-за титула? Не все ли равно, кто носит его? Так или иначе он остается в семье.
— Что в ней есть такого, в этой маленькой недотроге, что заставляет мужчин так raffoler d'elle! [39] — вскричала вдовствующая виконтесса. — Целый месяц она жила здесь, осаждая жалобами короля. Она миловидна и хорошо сохранилась, но у нее нет того, что называется bel air [40]. При дворе его величества короля все мужчины восхищались ею, а меж тем это была тогда просто восковая куколка. Сейчас она лучше и кажется сестрою своей дочери; но заслуживает ли она столь неумеренных похвал? Мистер Стиль, будучи на дежурстве при особе принца Георга, увидел ее, когда она с обоими детьми направлялась в Кенсингтон, и посвятил ей стихи, в которых обещает носить ее цвета и отныне одеваться только в черное. Мистер Конгрив говорит, что напишет "Скорбящую вдову", которая затмит его "Скорбящую невесту". Леди Мальборо, — хотя мужья их враждовали и даже дрались, когда этот негодяй Черчилль изменил королю (за что его следовало повесить), — тоже влюбилась в нашу вдовушку и оскорбила меня в моем собственном доме, заявив, что приехала не к старой вдове, а к молодой виконтессе. Маленького Каслвуда с маленьким лордом Черчиллем водой не разольешь, и они уже несколько раз по-братски оттузили друг друга. А распутник Мохэн, вернувшись в прошлом году из деревни, где он раскопал это сокровище, бредил ею целую зиму, сравнивая ее с бисером, который мечут перед свиньями, и в конце концов убил бедного дуралея Фрэнка. Ведь это из-за нее они поссорились. Я отлично знаю, что из-за нее. Признайтесь-ка, племянник, было между нею и Мохэном что-нибудь? Ну, скажите же: было или нет? Уж про вас самого я и не спрашиваю.
Мистер Эсмонд весь вспыхнул.
— Миледи чиста, как святые на небесах, сударыня! — вскричал он.
— Э, mon neveu! [41] Многие святые оттого и попали на небеса, что им было что замаливать там. Вижу, вы не умнее других и без памяти влюблены в нее.
— Поистине, я всегда любил и почитал ее превыше всего на свете, отвечал Эсмонд. — И я не стыжусь этого.
— А между тем она выставила вас за дверь — отдала приход этому отвратительному поросенку, сыну старой свиньи Тэшера, и говорит, что больше не пустит вас к себе на глаза. Все вы таковы, monsieur mon neveu. Когда я была молода, из-за меня состоялось, наверно, не менее тысячи дуэлей. А когда бедный мсье де Суши бросился в канал в Брюгге из-за того, что я отдала танец графу Спрингбоку, — я не могла выжать из себя ни слезинки и танцевала до пяти часов утра. Это было на балу у графа, нет, что я говорю, у лорда Ормонда, а его величество оказал мне честь тем, что всю ночь напролет танцевал только со мной. Но как же вы выросли! Вот у вас есть bel air. Вы брюнет. Все наши Эсмонды брюнеты. А у маленькой недотроги сын блондин; вылитый отец, тот тоже был блондин — и дурак. Вы были порядочным уродцем, когда вас привезли в Каслвуд, — одни глаза на лице, ни дать ни взять, вороненок. Мы хотели сделать из вас священника. Этот ужасный Холт — как он, бывало, пугал меня, когда мне случалось захворать! То ли дело мой новый духовник abbe [42] Дульет — премилый человек. По пятницам мы соблюдаем пост. Мой повар — человек весьма благочестивый и набожный. Вы ведь тоже наш, не так ли? А верно ли, что принц Оранский очень болен?
Такою беспечной болтовней занимала старая виконтесса мистера Эсмонда, которого совсем сбила с толку подобная словоохотливость, сменившая былое высокомерие. Но она вдруг прониклась к нему расположением — в той мере, в какой была способна на это, — да к тому же, пожалуй, несколько побаивалась его; и теперь, молодым человеком, он чувствовал себя с нею настолько же непринужденно, насколько мальчиком был робок и молчалив. Она сдержала данное обещание. Она ввела его в свое общество, довольно многочисленное, которое, разумеется, состояло из приверженцев короля Иакова, так что за ее карточными столами плелось немало интриг. Она представила мистера Эсмонда, как своего родственника, многим выдающимся особам; она довольно щедро снабжала его деньгами, которые совесть не запрещала ему принимать ввиду связывавших их родственных отношений и тех жертв, которые он принес ради блага семьи. Но он твердо решил, что никакой женщине более не удастся удержать его у своих юбок, и, быть может, лелеял уже втайне планы, как ему отличиться и самому составить себе имя взамен отнятого у него по прихоти судьбы. Недовольство жизнью школяра с ее мирным однообразием, горький внутренний протест против рабской зависимости, на которую он обрек себя ради тех, чья непреклонная суровость заставляла сердце его истекать кровью, беспокойное желание повидать свет, людей — все это привело его к мысли о военной карьере или хотя бы об участии в двух-трех походах. Он стал добиваться от своей новой покровительницы, чтобы она похлопотала о нем, и в один прекрасный день имел честь быть назначенным в чине прапорщика в стрелковый полк ирландской армии под командой полковника Квина.
Не прошло и трех недель после назначения мистера Эсмонда, как несчастный случай прервал жизнь короля Вильгельма, лишив Англию величайшего, мудрейшего, отважнейшего и самого милосердного государя, какого она когда-либо знала. Если еще при жизни этого великого монарха у противной партии в обычае было порочить его славу, то радость, проявленная его врагами в Англии и в Европе при известии о его кончине, свидетельствуют о том страхе, который он всем им внушал. Как ни молод был Эсмонд, у него хватило ума (да и великодушия тоже) возмутиться нескромным ликованием лондонских сторонников короля Иакова после смерти этого славного монарха, этого непобедимого полководца, этого мудрого и умеренного правителя. Как уже говорилось выше, верность изгнанному королю и его дому была традицией в семействе, к которому принадлежал мистер Эсмонд. Все надежды, склонности, воспоминания и предрассудки вдовы его отца были связаны с королем Иаковом, и едва ли нашелся бы другой заговорщик, который столь же шумно защищал бы права короля и поносил его противников за карточным столом или чашкою чая. Дом ее милости кишел церковниками, переодетыми и непереодетыми, сплетниками из Сен-Жермена и поставщиками последних версальских новостей — вплоть до точных сведений о составе и численности ближайшей экспедиции, снаряжаемой французским королем из Дюнкерка на погибель принцу Оранскому, его армии и его двору. В этом доме она принимала герцога Бервика, когда он был в Лондоне в девяносто шестом году. Она сохранила бокал, из которого он пил тогда, и поклялась не употреблять его до того счастливого дня, когда можно будет выпить из него за здоровье короля Иакова Третьего в честь его возвращения на родину; у нее хранились также разные сувениры королевы и реликвии короля-праведника, который, если верить слухам, не всегда был праведником, поскольку дело касалось ее, а также и многих других. Она верила в чудеса, свершавшиеся у его могилы, и могла рассказать сотню доподлинных случаев чудесного исцеления с помощью четок благословенного короля, амулетов, которые он носил, локонов его волос и всякой всячины. Эсмонду запомнились десятки удивительнейших историй, слышанных им от легковерной старухи. Тут был и епископ Отэнский, излечившийся от болезни, которая мучила его сорок лет и сразу прошла, как только он отслужил мессу за упокой души короля. Тут были и мсье Марэ, хирург из Оверни, разбитый параличом на обе ноги и исцеленный по молитве короля. Тут был и Филипп Питет, бенедиктинский монах, страдавший приступами кашля, от которого он так бы и погиб, если б не обратился к помощи неба, призывая в заступники благословенного короля, после чего его тут же прошиб обильный пот и он совершенно выздоровел. И была тут жена мсье Лепервье, учителя танцев при дворе герцога Саксен-Готского, полностью исцелившаяся от ревматизма благодаря предстательству короля, чудо, в котором не должно сомневаться, так как пользовавший ее врач и его помощник под присягой подтвердили, что не были ни в какой мере причастны к ее излечению. Всем этим россказням и сотням им подобных мистер Эсмонд волен был верить или не верить. Его престарелая родственница проглатывала их все без разбора.
