в протокол. Насколько мне удалось понять, его идея в том, что вы заняты не тем человеком. Нат говорит, все это подстроено. Это заговор против бедного Джона. Нат говорит, у этого «Патрика Гора» ловко подвешен язык и он вечно оригинальничает, поэтому вы и приняли его за вожака. Но Нат считает, что мистер Маррей как раз и есть настоящий… не могу вспомнить это ужасное слово из шпионских фильмов…
– Главарь?
– Верно. Он и есть главарь всей их банды. Банды, в которую входят Гор, Уилкин и Маррей. Но Гор и Уилкин – только пешки. У них никогда не хватило бы духу совершить настоящее преступление.
– Так-так, продолжайте, – с живейшим любопытством произнес доктор Фелл.
– Нат был страшно взволнован, когда мне это рассказывал. Ему кажется, мистер Маррей все это время очень подозрительно себя вел. Ну, я-то… я, конечно, не могу судить, я мало его видела. Он и правда как будто изменился, но ведь то же самое можно сказать о любом из нас – столько лет прошло… У Ната целая теория насчет того, как они все это провернули. Мистер Маррей поддерживал связь с нечистым на руку юристом, мистером Уилкином. Через одного из своих клиентов, предсказателей, тот сообщил Маррею, что сэр Джон Фарнли страдает потерей памяти и психическим расстройством на почве… сами знаете чего. И вот Маррей, его бывший учитель, задумал обобрать сэра Джона, используя самозванца, который сможет предъявить сфабрикованные доказательства. Среди клиентов Уилкина они нашли подходящего человека на эту роль – Гора. Затем Маррей в течение полугода тщательнейшим образом его натаскивал. Нат говорит, потому-то Гор всеми своими манерами так и напоминает Маррея! Нат говорит, что вы, доктор Фелл, обратили на это внимание.
Доктор пристально на нее посмотрел.
Потом он склонился над столом и обхватил голову руками, так что было непонятно, что он обо всем этом думает. Через открытые окна в комнату лился очень теплый, душистый воздух, и все-таки доктор Фелл заметно вздрогнул.
– Хорошо, дальше, – поторапливал Эллиот.
– Если все было так, как предполагает Нат, то это просто… просто ужасно, – вздохнула Мэдлин, прикрыв глаза. – От одной мысли оторопь берет. Бедный Джон, который в жизни никому ничего плохого не сделал!.. И они решили его убить, чтобы он не стоял у них на пути. И устроили так, чтобы все считали, что он покончил с собой, – как большинство теперь и считает.
– Да, – согласился Эллиот. – Именно так большинство и считает.
– У Уилкина и Гора, этих безвольных марионеток, тоже были свои роли. Каждый следил за определенной частью дома. Уилкин караулил в столовой, а Гору было поручено наблюдать за окнами библиотеки – во-первых, чтобы потом подтвердить алиби Маррея, а во-вторых, чтобы никто ненароком не заглянул в библиотеку, пока мистера Маррея там не было. Они выследили несчастного Джона, они загнали его, как… Он был обречен. Как только они поняли, что Джон в саду, мистер Маррей с необычайной осторожностью выскользнул из библиотеки. Человек он довольно крупный, сильный. Он схватил Джона и убил его. Решился он на это в самом конце. То есть они до последнего надеялись, что Джон не выдержит напряжения и признается, что потерял память и не уверен, что может считаться законным наследником. Тогда они, наверное, могли бы оставить его в живых. Но Джон ничего такого не сказал. И они решились. Однако мистеру Маррею нужно было чем-то оправдать, почему процедура сравнения отпечатков так затянулась. Поэтому он для отвода глаз и выдумал этот фокус с двумя дактилографами. Причем один из них он сам же и «украл», а потом вернул. Нат говорит, – почти задыхаясь, закончила она и посмотрела на доктора Фелла, – что вы попались прямиком в их ловушку, в точности как мистер Маррей и рассчитывал.
Инспектор Эллиот осторожно потушил сигарету.
– Вот и вся теория? А может ваш мистер Барроуз объяснить, как это Маррей умудрился совершить убийство под носом у Ноулза и практически на глазах у самого Барроуза, так что ни тот ни другой его не видели?
– Этого он мне не говорил, – помотала головой Мэдлин. – Может, не захотел, а может, сам еще не сообразил.
– Ага, еще не сообразил, – пробубнил доктор Фелл. – Легкое торможение мозговой деятельности. Маленькая недоработка, бывает… У-у, силы небесные! Что же это творится!..
– А вы что думаете об этой теории? – спросила Мэдлин.
Второй раз за день она так много и так взволнованно говорила, что ей с трудом хватало воздуха. Казалось, теперь, когда нервное напряжение наконец ее отпустило, она и сама вдруг почувствовала царившую в комнате атмосферу тревожного ожидания, а может, до нее тоже донеслось это странное дуновение из сада.
После минутного молчания доктор Фелл ответил:
– Теория вашего друга грешит изъянами. Очень серьезными изъянами.
– Это все равно, – сказала Мэдлин, глядя ему в глаза. – Не уверена, что сама в нее верю. Так или иначе, я рассказала вам все, что вы хотели знать. Но вы обещали хотя бы намеком поделиться, что вас так поразило на дознании.
Доктор Фелл пристально на нее посмотрел, и в глазах его шевельнулось сомнение.
– А вы точно все нам рассказали, мадам?
– Все… Все, что смогла… или посмела… Не просите меня о большем. Пожалуйста.
– И все же, – настаивал доктор Фелл, – рискуя быть обвиненным в пристрастии к чрезмерной таинственности, я позволю себе задать вам еще один вопрос. Речь в очередной раз пойдет о довольно зыбких, сугубо психологических материях, однако найти ответ крайне важно, если мы хотим приблизиться к истине. Вы очень хорошо знали покойного Фарнли. Почему он все эти двадцать пять лет так мучительно переживал из-за потери памяти? Почему это так его тяготило и изводило? Сама по себе подобная реакция вполне естественна, но у большинства людей беспокойство бы через некоторое время прошло. А у него осталась тяжелейшая душевная травма на всю жизнь! Может, его преследовали воспоминания о каком-нибудь преступлении или злодеянии, свидетелем или жертвой которых он был?
Мэдлин кивнула:
– Да, пожалуй. Он всегда казался мне похожим на всех этих старых пуритан из исторических романов.
– Но что конкретно это было? Он что-нибудь помнил?
– Ничего. Кроме образа изогнутой петли.
В самих этих словах Пейджу почудилось что-то тревожное и неотвязное. В них будто таилась какая-то подсказка или шифр. Какая еще изогнутая петля? И коли на то пошло, бывают ли петли не изогнутыми?
– Это какая-то странная шутка? Юмор висельника? – спросил он.
– Н-нет. Это не фигуральное выражение. Речь, как я поняла, о дверной петле. У Джона бывали словно бы видения, когда ему представлялась такая вот петля – металлическая дверная петля, крашенная белым. И
