Мы всего в паре кварталов от точки назначения, когда я сворачиваю к уличному лотку с едой. Воздух пропитан ароматом жареного теста, сахара и кардамона. Я обмениваю горсть цитриновых чипов на два бумажных пакета с самой знаменитой сладостью Солнечного двора. Один протягиваю Эдвине.
— Что это? — спрашивает она.
— Люми.
Она достает из пакета круглую булочку.
— Это те самые, о которых говорил Зейн?
— Именно.
Ее лицо озаряет сияющая улыбка, и она закидывает лакомство в рот. Сразу следует довольный, чуть приглушенный стон:
— О, это прекрасно, — говорит она, едва прожевывая.
Я смотрю на ее губы, припорошенные сахаром, и жую свою булочку, ощущая непреодолимое желание купить еще десяток — просто чтобы оттянуть возвращение. Ведь как только мы дойдем до квартиры Зейна, мы снова будем не одни.
Но все хорошее заканчивается, и, доев угощение, мы снова двигаемся вперед. Я нарочно иду медленно.
— Ах, не могу перестать думать о той сцене с сексом, — в сотый, наверное, раз вздыхает она. — Это было восхитительно, правда? Они почти не прикасались друг к другу, но этот стриптиз, этот танец — они сказали куда больше, чем любые слова. И ты видел ее грудь? Настоящие пирамидки. Прелестная форма.
— Ты, похоже, неравнодушна к груди.
Она пожимает плечами:
— А почему бы и нет? Они потрясающие в любом виде и размере. Может, потому что у меня грудь маленькая, я и научилась ценить все разнообразие. Хотя иногда мне бы хотелось, чтобы она была больше, — бормочет она, бросая взгляд вниз.
Может, я и подонок, но мой взгляд тоже падает туда — на полоску обнаженной кожи между нижними ребрами и передней частью ее платья. Этот восхитительный изгиб. У нее нет ни малейшего повода жаловаться на грудь. Она чертовски идеальна.
Ее взгляд резко обрушивается на меня, и я замираю. Черт. Поймала, как я ее разглядываю.
Она прищуривается, на губах появляется дразнящая улыбка.
— Ты…
— Мне нравятся маленькие вершины, — выпаливаю я. И в последнюю секунду добавляю: — Безе.
Ее рот тут же захлопывается.
— Прости?
Я хлопаю глазами. И зачем я это вообще сказал? Кашляю в кулак.
— Я… Я готов ответить Монти. Насчет его… десертного вопроса.
— Ясно, — говорит она с легким нахмуриванием, но, к счастью, не просит объяснений. Мы продолжаем идти. — А, я только что вспомнила! Ты знал, что у Дафны есть Благая форма?
Я выдыхаю с облегчением и прячу это в смешок. Слава Всемогущему, что ее мысли уже перескочили на другую тему.
— У большинства фейри она есть, Вини.
— Да, но у нее потрясающая. — Она понижает голос, будто делится тайной.
— Ты действительно видела ее в Благой форме?
Эдвина кивает.
— Сегодня, когда мы выбирали наряды. Она очень милая, но выглядит так, будто ей не по себе. Это напомнило мне кое-что. А ты кто по виду, Уильям? У тебя есть Неблагая форма?
Я колеблюсь, прежде чем ответить, и тяну слово, как будто сам не уверен:
— Есть?..
Она останавливается, уперев руки в бока.
— Это не полноценный ответ. Я задала тебе два вопроса. Кто ты по виду?
Я тяжело вздыхаю и откидываюсь на ближайшую стену, освобождая тротуар, если вдруг кто-то захочет пройти. Впрочем, рядом почти никого нет — ночная жизнь сконцентрирована на улице Хэлли, свет которой уже виднеется впереди.
— Обязательно?
Мое нежелание только раззадоривает ее.
— Я слишком любопытна, чтобы не узнать. Все, что ты сказал раньше, — это что ты неполезный вид фейри. Так кто ты? Если ты расскажешь свой секрет, я расскажу один из своих.
Со вздохом я стягиваю перчатки и прячу их в карман пиджака. Затем вытягиваю руку вперед, ладонью вверх.
Она хмурится, взгляд мечется между мной и моей открытой ладонью.
— Что ты…
— Просто смотри.
Я сосредотачиваюсь на центре ладони, на легком покалывании, которое появляется там первым. Оно усиливается, разливаясь теплым ощущением по всей коже. Я заостряю внимание, заставляя магию фейри откликнуться. Повиноваться. Творить.
И наконец из центра ладони прорастает один-единственный розовый лепесток.
Эдвина ахает.
Появляется еще один. Затем третий. Вскоре вся моя ладонь оказывается занята пионом, его лепестки едва колышутся в мягком ночном ветре.
Я протягиваю его Эдвине, и она бережно берет пион в обе ладони.
— Я фейри цветов, — говорю без особого энтузиазма.
Она внимательно рассматривает цветок, глаза широко распахнуты. Потом поднимает взгляд на меня. Ее губы приоткрываются, но то, что она собиралась сказать, срывается в испуганный писк. Она несколько раз моргает, вглядываясь в мое лицо. А точнее, в розовые лепестки, обрамляющие мои веки.
— Это моя Неблагая форма, — объясняю я без эмоций.
Ее взгляд скользит вниз, к носкам моих ботинок, потом снова вверх, по всей длине тела, пока снова не встречается с моим.
— И все, — говорю я с легким пожатием плеч. — Моя мать была цветочной феей, но мне почти ничего не досталось ни от нее, ни от отца. Не каждый фейри умеет полностью менять облик, особенно те, кто рожден в последние поколения, ближе к объединению острова, когда магия начала меняться. Все, на что я способен, — выращивать цветы и создавать симпатичные ресницы. — Я моргаю, и лепестки исчезают, сменяясь привычными волосками.
— Почему ты стыдишься этого? — спрашивает она. — Почему не любишь говорить о своей Неблагой форме?
— Я же сказал, в ней нет никакой пользы. У других фейри-актеров формы и магия помогают в ролях. А я был Садовником №3.
— Ты получил роль Третьего садовника из-за этого?
Я усмехаюсь, но безрадостно.
— Вероятно, это единственная причина, по которой меня вообще оставили в спектакле.
— Это не повод для стыда. У человеческих актеров нет ничего, кроме их собственных талантов. И я бы не назвала это бесполезным. — Она снова опускает взгляд на цветок в ладонях.
Мое сердце тяжело колотится в груди, пока я смотрю, как она разглядывает мой цветок. Мой секрет. Я не говорю ей, что почти не создавал цветов после смерти Лидии. Лидия не была моей родной матерью — если честно, я вообще не помню ту фею-цветка, что родила меня, — но Лидия была мне самой настоящей матерью. И матерью Кэсси. Мы были семьей, несмотря на отсутствие кровного родства. И должны были остаться ею. Но Лидия заболела, пока я учился в университете. Когда я вернулся домой, она уже стояла одной ногой за порогом. Я ничего не мог поделать. Ничего, кроме как дарить ей цветы. Бесполезные, но прекрасные цветы, от которых на ее лице появлялась улыбка, но которые не смогли ее спасти.
Эдвина резко поднимает голову, глаза сузились. Тон подозрительный:
— Так это от тебя те лепестки?
Я моргаю, прогоняя мрачные мысли. Отличное отвлечение. Мои губы изгибаются в улыбке.
— Не понимаю, о чем ты.
— Ты постоянно кладешь лепестки в твою чертову книгу. Один раз я открыла ее, и вся юбка оказалась в розовых лепестках.
Я не могу сдержать смех, глядя на ее недовольное лицо.
— Это также объясняет, почему ты так бесшумно передвигаешься? Как ты умудрился несколько раз подкрасться ко мне?
Я пожимаю плечами:
— Цветы ведь тихие.
Она окидывает меня оценивающим взглядом, потом снова смотрит на цветок:
— А из чего он вообще сделан?
— Из магии фейри.
— Да, но как? Он из твоей кожи? Растет из тела? Ты сбрасываешь лепестки как отходы? — С этими словами она резко поднимает глаза. — Это что, какашка?
Я едва не захлебываюсь от смеха:
— Я только что подарил тебе прекрасный цветок, а ты смеешь спрашивать, не какашка ли это?
Улыбка у нее такая лукавая, что хочется стереть ее поцелуем.
— Ну так что, какашка?
— Нет, Эд. — Я отталкиваюсь от стены и иду в сторону улицы Хэлли, щеки уже болят от улыбки, которую не в силах скрыть. Качаю головой: — «Это какашка»... Вот ведь. Знаешь, фейри не стремятся объяснить все с научной точки зрения. Мы просто называем это магией.
