— Ну что ж, механизм образования этих экваториальных поясков именно тот, что предполагается теорией деформации вращающегося тела. Только тут мы имеем идеальные условия наблюдения. В каком случае ты сможешь лучше изучить влияние вращения на свободно падающее пластичное тело? В сущности астрономам нужно было бы лучше знать недра земли и вулканы.
Петя и Бонапарт лезут к кратеру и надолго скрываются в его глубине. Пожалуй, их больше всего заинтересовал наш рассказ о кладбище горных баранов, которое мы неожиданно обнаружили на дне у самого жерла. Петя никогда не слышал о чем-либо подобном от якутских охотников; только одна из бесчисленных серий «Тарзана», где герой блуждает среди бутафорских костей кладбища слонов, наводит на мысль о возможной параллели.
Мы с Сашей медленно взбираемся на крутой, поднимающийся над вулканом с запада гранитный склон. В эту сторону, судя по аэрофотоснимкам, наклонена глубокая трещина в земной коре, над которой когда-то возник вулкан; в этом направлении скошен конус вулкана, и, наконец, сюда же выбрасывалась главная масса продуктов извержения. Мы идем по толстому слою сыпучего вулканического пепла, песка и лапиллей. Местами из-под него выглядывает гладкая поверхность древнего выветрившегося гранита. Мягкий вулканический материал с легким шелестом скользит и сыплется по наклонным гранитным плитам; вместе с ним скользим и мы, стараясь притормозить ногами, коленями и руками.
Вот мы поравнялись с кратером, а еще через несколько минут заглядываем в него со склона гранитной горы, Огромная красная воронка, ведущая к неведомым глубинам земли, кажется отсюда особенно зловещей. Нам не видно дна, и воображение невольно рисует на его месте головокружительную бездну.
— С какой глубины поднимаются лавы? — спрашивает, расставляя треногу фотоаппарата, Саша.
— С глубины пятидесяти — семидесяти километров. По последним геофизическим данным, лавовый очаг под Ключевским вулканом на Камчатке находится на глубине шестидесяти километров.
— Значит, и та дырка в кратере, которую мы видели вчера, также уходила когда-то на десятки километров вниз?
— Несомненно!
Я снимаю панораму кратера и сажусь передохнуть. Отсюда открываются широкие горизонты. Далеко на запад за пределы видимости тянется затянутая серым маревом долина Монни. С любого места и при любом освещении она поражает зрителя мрачностью и величием стремящейся вдоль нее лавовой реки. Многочисленные запрудные озера окаймляют черный базальтовый поток у устья бокового ущелья; они блестят под солнцем, как осколки разбитого зеркала. Похожие пейзажи вызывал в своем воображении Густав Доре, когда он иллюстрировал «Потерянный рай» Мильтона. Саша не читал поэмы великого английского слепца и не видел великолепных композиций Доре. Он наслаждается зрелищем, не пытаясь искать литературные аналогии, его восприятие непосредственнее.
Мне хочется проследить на этом склоне гранитного цирка границу распространения рыхлых продуктов извержения. Мы поднимаемся еще выше над кратером вулкана, и наше внимание привлекает странное зрелище. Толстый слой сыпучего вулканического песка прикрыт плоскими тонкими лепешками из лавы, налегающими друг на друга подобно глиняной черепице южных крыш. По своим размерам и форме лепешки чаще всего напоминают обеденную тарелку. Их толщина меняется от двух — пяти до восьми — десяти сантиметров. Почти всегда они утолщаются к тому краю, который обращен вниз по склону. Лепешки перекрывают пепел и лапилли ранней стадии извержения слоем почти метровой толщины. Лежащие под этим слоем сыпучие массы защищены от размыва, как панцирем. Сейчас вниз по горе тянется составленный ими неширокий, но довольно длинный гребень.
Что это за загадочное образование? Форма и характер лепешек ясно указывают, что они произошли из очень жидкой, насыщенной, газами лавы, попавшей на этот склон с гранитной горы еще в текучем состоянии.
Но почему слой лепешек поднимается на такую большую высоту относительно жерла вулкана? Ведь уже сейчас, хотя мы еще не дошли до верхнего края слоя, жерло ниже нас метров на двести.
Ни по форме, ни по условиям залегания лепешки никак не походят на вулканические бомбы. Те выбрасывались в менее жидком состоянии и разлетались в воздухе без какой-либо закономерности.
Наконец мы поднимаемся настолько высоко относительно кратера вулкана, что я вижу темное пятнышко жерла. Ага! Слой лепешек и жерло находятся на одной линии, в этом же направлении скошен кратер, в эту же сторону наклонена лавовыводящая трещина. Теперь мне все понятно!
— Фонтан! — кричу я отошедшему Саше.
Он с недоумением оглядывается:
— Какой фонтан?
— Ну да, конечно! Понимаешь, здесь в последнюю фазу извержения бил огромный лавовый фонтан! Лепешки, по которым мы идем, — брызги этой огненной струи.
Лавовые фонтаны не являются чем-то необыкновенным. Колоссальные, бьющие на большую высоту фонтаны огненно-жидкой лавы наблюдались во время особенно сильных извержений на Камчатке, в Исландии, на Гавайских островах, в Африке.
Советский вулканолог Софья Ивановна Набоко, этап за этапом изучавшая извержение вулкана Билюкай на Камчатке, оказалась свидетельницей этого грозного явления. Ее описание позволяет представить себе величественную картину разгула природных сил:
«Под сильный, почти непрерывный грохот на высоту приблизительно 250 метров из основного жерла бил фонтан. Лава в основании фонтана, близ жерла, была сплошного желтого или почти белого каления. Вверху она рассыпалась на множество искр и огненным дождем падала вниз. На фоне фонтанирования лавы происходили раскатистые взрывы, и струя бомб вылетала под углом к востоку. Звук, сопровождавший фонтанирование лавы, можно сравнить с завыванием ураганной вьюги».
Мы поднимаемся с Сашей вплоть до верхней кромки слоя лавовых лепешек и замеряем ее превышение над жерлом. Около трехсот метров. Если принять во внимание примерное положение точки перегиба параболической кривой, по которой взлетали огненно-жидкие струи, наибольшая высота огненных фонтанов должна была достигать трехсот пятидесяти — четырехсот метров. Пораженные, мы долго смотрим вниз в пламенно-красную пасть кратера.
— Ужасно жалко, что мы не видели всего этого своими глазами! — говорит Саша.
В этот вечер Бонапарт кормил нас рисовой похлебкой совсем без хлеба, который был заменен большим куском вареной оленины. «Торопись», — подсказывает мне тихий голос осторожности. «Ничего, еще один денек, и мы уйдем отсюда; все будет в порядке», — стараюсь я заглушить внутреннюю тревогу.
