— Руби! — раздался голос Дежнева.
Михайло Захаров, держась за почти отвесную нашесть, выхватил кинжал и ударил по снасти.
— Рыбий глаз! — сквозь свист ветра пискнул голос Сидорки, опрокинутого вверх ногами между нашестями.
Но и он, не теряя времени, успел перерезать ножом вторую снасть. Мачта скользнула за борт. Коч выпрямился.
— Расковать Косого! — сквозь рев бури прогремел голос Дежнева. — Выпустить всех анкудиновцев! За весла их!
Океан закипел, мгновенно преображенный. Белая пена клокотала вокруг, обдавая мореходцев. Ливень брызнул из туч, мчавшихся над самой головой. Сквозь мглу Дежнев увидел «Медведя», обгонявшего «Рыбий зуб». Мачта «Медведя» была цела и, сгибаемая ветром, заменяла парус. Попов, без шапки стоявший возле рулевых, что-то кричал.
— Прости! — почудилось Дежневу, но, может быть, слово было не то.
«Медведь» ушел вперед. «Рыбий зуб» взметнулся носом вверх, как вздыбившийся конь. Ударившая в нос коча волна подняла стену брызг. Когда брызги рассеялись, «Медведя» не было видно. Бесновавшиеся волны да обгонявшие коч тучи — вот все, что могли видеть мореходцы.
Порывистый ветер усиливался. Волны, ревя, сшибались, выбрасывая фонтаны брызг. Качка, килевая и боковая, стала невыносимой. Коч бросало словно щепку. Люди едва удерживались у весел и у руля.
Дежнев делал все возможное, чтобы «держать на гребень» — направлять коч поперек волн. Это было трудно, так как волны, сталкиваясь, меняли направление. Пятеро рулевых, едва удерживавших погудало руля, быстро выбивались из сил. Их заменяли подпеременщики, стоявшие наготове.
Степан Сидоров, в мокром кожане и надвинутой на брови шапке, дольше всех выдерживал у руля. Его железные пальцы мертвой хваткой сжимали погудало. Вытянув шею, он вертел головой вправо и влево, следя за волнами. То и дело он выкрикивал отрывистые приказания подручным, приправленные острыми словечками.
— Вправо! Левее! Спишь, тресковая печень!
Подручными Сидорова были Фомка, Сидорка, Зырянин и Меркурьев. Фомка пыхтел. Он посматривал из-под седых бровей то на волны, то на Сидорова.
— Так-то, мил человек, — бормотал он себе под нос, — ладненько! Выдюжили!
Сидорка оставил привычку скоморошничать и, не спуская глаз с Сидорова, наваливался на погудало раньше, чем тот успевал выкрикнуть приказание.
— Громом ее разрази! — ворчал Сидорка, окатываемый волной.
— Ну! Рыбий глаз! — кричал он на Ефима Меркурьева. — Опять рвет?
— Сменяйся, моченая требуха! — крикнул кочевой мастер, метнув грозный взгляд на Меркурьева.
Бледный, с провалившимися глазами, тот, шатаясь, подался в сторону. На место Меркурьева подскочил Сухан Прокопьев. Икавший Меркурьев прижал к животу руки и не мог сделать шага. Едва он выпустил погудало, как рухнул на накренившийся мостик и покатился.
— Держи его! — высоким фальцетом выкрикнул Сидорка.
Рука Михайлы Захарова схватила Меркурьева за волосы, когда тот был у самого борта.
Иван Зырянин, пятый рулевой, возбужденный, блестя зубами, работал за двоих.
Волны росли и казались горами. Они возносили коч на свои вершины и сразу же низвергали его в водяные ущелья.
Бессон Астафьев стоял подле рулевых, готовый сменить обессилевшего. Он крепко держался за березовые поручни. Певец, он остро чувствовал грозное величие океана. Захватывавшая действительность путалась со сказкой в его сознании.
Коч взлетал на гребень горы-волны, и океан ширился перед тревожным взором Астафьева, показывая бесчисленные ряды волн. «Несметные рати наступают», — думал Астафьев. Причудливые лохмотья туч проносились над головой. «То летят дозоры», — представлялось Астафьеву. Сердце замирало и ныло под ложечкой при стремительных скольжениях коча вниз. Там раскрывалась бездна меж темно-зелеными водяными стенами. Эти стены колыхались, двигались. «Вот оно, живое тело моря-океана», — бредил Астафьев. Высоко над кормою вскипал и рушился жадный вал, готовый низвергнуться на коч — жалкую скорлупку, затерянную в океане. «Морской хозяин подошел», — мелькало в голове Астафьева.
Михайла Захаров дернул Астафьева за руку.
— Подпеременщики, — на руль!
И вот Астафьев держит погудало руля. «Хорошо! Сколь радостно править кораблем в бурю!» — думал он, следя за старшим Захаровым.
Рулевые без помощи гребцов не могли бы поворачивать лишенный паруса коч, и Дежнев пользовался веслами, ставя коч поперек налетавших волн. Дежнев стоял возле рулевых.
— Правая, навались! Левая, табань! — слышался зычный голос Дежнева среди рева бури. Мысль о Попове между тем неотступно сверлила мозг кормщика.
«Что-то с Федей? Где он?» — тревожно спрашивал себя Дежнев.
Гребля в бурю тяжела. Грести надо с невероятной силой. Весла зарываются в волны. Занося весло, берегись зацепить за гребни!
На каждом весле работали по трое. Двое сидели лицом назад. Они отдавали всю силу, на которую были способны. Третий сидел лицом вперед. От него требовались, кроме силы, внимание и ловкость. Он следил, чтобы заносимое весло не зарывалось в воду. Он изменял высоту подъема лопасти. Он наваливался на весло больше всех, когда табанили.
Коч бросало, и гребцам нужно было не только грести, но и держаться на нашестях, чтобы не вылететь за борт.
Анкудиновский писарь Родька Григорьев, бледный и испуганный, пытался грести обеими руками, удерживаясь на нашести поджатой ногой. Он понял свою ошибку, вылетев с нашести и ударив головой своего соседа, Косого. Косой треснул Родьку по шее. Тогда Родька стал грести одной рукой, держась другой за нашесть. Он опасливо скосил глаза на водяную гору, двигавшуюся за бортом.
— Не зевай! — послышался сердитый возглас второго соседа, Калинки Куропота — и второй, не менее увесистый, удар кулака едва не выбросил Родьку за борт.
Косой, вращая глазами, греб молча. Он был подавлен бурей и усердно выполнял приказания Дежнева. Только в ненавистном Дежневе он видел надежду на спасение.
Афанасий Андреев, измученный морской болезнью, валялся в средней заборнице. Там буря казалась еще страшнее. Там все гудело; было слышно, как корпус коча стонал и трещал под тяжелыми ударами. Несчастный старик едва воспринимал этот шум. Чувствовал ли он боль, ударяясь о бочки и ящики?
Но вот Андреев обрел товарища. В заборницу ввалился икавший Ефим Меркурьев и тут же упал у лестницы. В темноте он нащупал тело товарища по несчастью и, не зная, кто это был, прижался к нему лицом.
Так, едва управляемый измученными людьми, коч весь день мчался к югу, то взлетая на гребни водяных гop, то стремительно падая в провалы меж волнами.
